Сломанные вещи полностью

Наши дни

Когда мы садимся обратно в машину, Бринн кладет ноги на приборную панель и, сложив руки на груди, откидывается на спинку переднего пассажирского сиденья.

– Оуэн, – бормочет она, – всегда Оуэн.

– Перестань, – говорю я.

В зеркале заднего вида вижу, как Эбби собирает волосы в пучок.

– Кто такой этот Оуэн?

– Оуэн, – отвечает Бринн, – был бойфрендом Саммер.

– Они никогда не были вместе, – защищаюсь я.

– Миа была влюблена в него, – продолжает Бринн так, будто я вообще не сказала ни слова и говоря это будничным тоном человека, который объясняет малому ребенку, что небо голубое. – Поэтому-то она никогда и не желала верить, что он виновен.

– А Бринн была влюблена в Саммер, – визгливым голосом говорю я. – Поэтому-то Бринн всегда и желала верить, что он виновен. – Мне даже нет нужды поворачиваться, чтобы почувствовать, что Бринн вперила в меня сердитый взгляд. – И на тот случай, если ты забыла, копы им уже занимались. Он был подозреваемым номер один. – Я изо всех сил сжимаю руль, чувствуя в закрытых глазах крошечные болезненные цветные вспышки света – верный признак надвигающейся мигрени. Я начинаю глубоко дышать через нос, пытаясь отогнать от себя воспоминания об Оуэне – о его кривой улыбке, и острых локтях, и о волосах цвета разгорающегося пламени, и о том, как он называл меня Макарошкой. Все остальные ребята насмехались над ним, но ему это было все равно. Он двигался по коридорам школы, будто лодка, которая тянется на буксире за чем-то намного большим и лучшим – за тем будущем, которое унесет его отсюда далеко-далеко. – Он был арестован, а потом освобожден. Состоялся суд, и его оправдали.

– Это потому, что у него богатый отец, и потому, что полиция облажалась, – говорит Бринн. – На одежде Саммер была найдена его кровь.

– Это так и не доказано, – быстро отвечаю я.

– Говорю тебе, он что-то скрывает. Он что-то утаивает уже пять лет. – Она подается вперед. – На тот день, когда ее убили, у него нет алиби. Он говорил, что был дома, потому что заболел, но это не так. Кто-то вспомнил, что видел его в городе. – Она качает головой и брезгливо фыркает.

– Его тогда не было в лесу, – говорю я, на сей раз тише. Мое горло вдруг сжимается. – Я бы его увидела. Я бы… – Я едва удерживаюсь от того, чтобы сказать: «Я бы это знала». Разумеется, это прозвучало бы нелепо и было бы сочтено явной неправдой. Вот только никуда не уйти от того, что много лет между мной и Оуэном Уолдмэном существовала странная незримая связь, словно нас соединяло шестое чувство. Я всегда знала, где он может появиться и когда, и могла определить, в каком Оуэн сейчас настроении, даже если он не говорил мне ни единого слова. И мы могли прочесть мысли друг друга, обменявшись одним-единственным взглядом.

Мы с Оуэном дружили со второго класса, лицо его было так бледно, что другие дразнили беднягу Каспером[11] или Кровоносом, потому что ему очень часто приходилось выбегать из класса с носовым кровотечением, заткнув ноздри бумажными платками, а я была так стеснительна, что другие ученики вообще никак меня не называли. Это звучит дико, но иногда мне хотелось, чтобы у меня было какое-то прозвище, пусть даже обидное, потому что это бы значило, что я существую, что меня хоть кто-то заметил. Но меня не замечали.

На уроках изобразительного искусства мы с Оуэном сидели рядом. Как-то раз наш учитель мистер Хинкл занимался с нами тем, что называется «найденным искусством» или «готовым искусством», и велел нам наклеить на декоративный картон какие-нибудь мелкие предметы, такие как ватные палочки и ватные тампоны; смятые магазинные чеки и аптечные резинки; скрепки и колпачки от ручек, а затем все это раскрасить и художественно оформить кому как хочется. Я решила создать портрет из сухих макарон и весь урок сидела, приклеивая кусочки макарон, почти не поднимая глаз и почти не дыша. Должно быть, со стороны казалось, что у меня психологическое расстройство. Но когда прозвенел звонок, я увидела, что Оуэн смотрит на меня и улыбается. У него была замечательная улыбка: правая часть его губ всегда вздергивалась выше на дюйм, чем левая.

– Знаешь, Макарошка, – сказал он, – у тебя получилось просто здорово.

Так все и началось. На следующий день, увидев меня в школьном буфете, он помахал мне рукой.

– Привет, Макарошка. Как жизнь?