Выстрел — и он тоже упал, обливаясь кровью. Пощады не было. Кое-кто из сипаев пытался ускакать, прижавшись пластом к шее коня. Но пули летели со всех сторон. Не удалось уйти и тем, кто спешился, — нападавшие подымались из кустов им навстречу и рубили мечами.
Из окружения вырвались только оставшиеся без хозяев кони.
Смолкли кремневые ружья. Мергены[59] вышли на поляну. Собрали брошенное оружие, оттащили в сторону валявшиеся в беспорядке трупы, переловили коней. Два мергена подвели к Эр-Эшиму дрожащего от ужаса Бесноватого.
— Он ранен?
— Жив-здоров!
Эр-Эшим рассмеялся.
— Ты, стало быть, нарочно соскочил с коня? Жизнь дорога?
Бесноватый еле держался на ногах. Куда девалась вся его неукротимая ярость!
— Ну что, навоевался? Иди пешком, сотник! Передай Науман-пансату, чтобы сам приезжал…
Сотник даже ответить не мог — язык ему не повиновался.
Мергены скрылись в лесу — как растаяли. В ущелье все еще стоял запах пороховой гари. Над поляной кружились коршуны. А в горах снова все стихло…
Услышав известие о гибели всей сотни, Науман-пансат вскочил.
— Зови! — проревел он. — Зови сюда катая!
Джигит побежал и вскоре привел Камбар-саркера. Камбар был бледен, приветствие произнес еле слышно, поклонился раболепно. Науман на приветствие не ответил.
— Ты ведь из рода катай? — крикнул.
Камбар поднял голову.
— Да, бек, я из этого рода.
— И дорог тебе твой род?
— Ради благополучия моего рода я и пришел сюда, бек. Наши в смуте не участвовали…
Науман-пансат как будто помягчел:
— Ладно, катай Камбар, я дарю твоему роду прощение. Кажется, сарты отобрали лучшие ваши угодья? Ты знаешь, что сарты мне повинуются. Они уйдут с ваших земель. Слышал?
Слышал! Тысячу лет живи, пансат…
Науман-пансат зло ухмыльнулся.
— Давай две тысячи! Да только хватит ли? — и, не сдерживая яростную дрожь, которая сотрясала его, пансат шагнул к растерявшемуся Камбару: — Слышишь? Мне этого мало! Ты приведешь мне Эр-Эшима. Это будет выкуп за твоих катаев.
Камбар-саркер опустил голову. Науман, заметив его сомнение, сказал негромко и спокойно, отделяя слово от слова:
— Или я завтра же велю вырезать всех твоих Катаев. Чтобы и семени их не осталось, убиты будут все беременные женщины.
Камбар-саркер в ужасе вскинул глаза — и увидел серое от гнева лицо Наумана.
Наутро Камбар ушел вместе со всеми джигитами своего племени в горы. Присоединился к Эшиму. Несколько дней провели катаи среди повстанцев, ничем не вызывая их подозрения, а потом, выбрав удобный случай, Камбар при помощи десяти своих джигитов связал Эр-Эшима и доставил его в Ала-Буку к Науман-пансату — босого, с непокрытой головой, со связанными назади руками.
— А, это ты, Эр-Эшим? Явился? — Науман улыбался одним ртом.
Эр-Эшим глядел на него исподлобья, и жаждой мести горели его глаза.
Науман-пансат подумал и, приблизившись к связанному пленнику, произнес очень тихо:
— А ты молодой, батыр… Молодой, подумай…
— О чем?
— А вот о чем… — голос у пансата мягче шелка. — Я тебя попрошу только об одной услуге…
Он не отводил взгляда от лица Эр-Эшима.
— Я хочу, чтобы ты через доверенного человека передал смутьянам, которые еще остались там, в горах: "Прекратите борьбу, Науман-пансат помилует вас именем повелителя!" Вот и все…
Эр-Эшим брезгливо скривил губы.
— Об этом толкуй с теми, у кого нет совести. Вон с Камбаром…
Камбар вздрогнул. Науман-пансат подумал еще, но, видимо, решил отказаться от какой-то своей мысли.
— Что же, кто сам себе враг… На кол! — приказал он, повернулся и ушел.
В орде привыкли считаться с такой силой, как горцы. Бывало ведь и так, что горцы, объединившись, меняли ханов, как шапки на голове; видела и столица жестокие и кровопролитные набеги. Теперь времена иные. За спиной Кудаяр-хана стоит губернатор. Кудаяр-хана снедало желание отомстить строптивым кочевникам за прошлое, он отдал приказ жестоко наказать восставших, сулил военачальникам имущество непокорных, давал им права, каких они требовали, снабжал их воинской силой.
Народ был в смятении. Племена карабагыш и катай, жившие на прекрасных землях в окрестностях Намангана, Кезена и обратившегося позднее в развалины Аксы, откочевали в Талас, а частью — в Сары-Узен-Чу. Кудаяр-хан отдавал земли, на которых в течение семи столетий жили его предки, в долголетнюю аренду отуреченным персам и арабам.
Но это не охладило боевой пыл повстанцев. Исхак готовился к весеннему походу. С другой стороны, желая заручиться хотя бы невмешательством русской администрации, послал людей в Токмак с прошением, в котором предлагал дружбу, просил помощи и покровительства. Токмакский уездный начальник майор Эллер прошение принял и обещал оказать помощь. Послал письмо генерал-губернатору Кауфману — за советом. Фон Кауфман в ответ прислал строгий приказ: никакой помощи бунтовщикам не оказывать, переговоры с ними немедленно прекратить, а их посланцев выпроводить из уезда. Посланные вернулись поздней осенью — измученные, отощавшие, с трудом добрались они через Талас.
