— А? — вскинул он голову.
Никого. Мертвая тишина… Непроглядная темень. Подняв голову, Исхак поискал глазами давешний тонкий луч света. Его не было. Исхак повалился на вонючий, холодный пол. Он лежал, слушал стук собственного сердца и понемногу приходил в себя. "Что я трепыхаюсь, в конце концов? Чему быть, того не миновать, уж коли суждена мне такая смерть, от нее теперь не уйти. А может, и вырвусь еще из могилы, снова увижу широкий мир, оседлаю быстроногого скакуна и подниму над головой знамя!.."
Надежда затеплилась в душе. Отчего? Кто знает, но ведь человеку свойственно надеяться до последнего часа. Исхак опять поискал глазами луч света. Нет, было темно и так тихо, что звенело в ушах. Тогда он нарочно громко, чтобы разорвать, разбить давящую тишину, спросил самого себя:
— Какое время сейчас?
И сам себе ответил громко и насмешливо:
— Откуда мне знать, я сижу там же, где и ты!
И рассмеялся во весь голос.
Но вот опять забрезжил знакомый луч. Исхак следил за ним, затаив дыхание, как будто мог спугнуть робкого посланца дня. Потом подошел и подставил обе ладони — как подставляет мучимый жаждой человек свои ладони под струйку долгожданной воды. Этот луч — как его жизнь теперь, он еле теплился… Исхак поднес руки ко рту — ему казалось, что он цьет свет, как воду, как молоко матери.
Послышались шаги. Остановились над самой его головой. Отворилась железная дверь, и свет хлынул в темницу потоком, наполнив ее до самого дна. Исхак, ослепленный, опустил голову. Что-то упало рядом с ним. Нагнулся — хлеб. Его бросают раз в сутки. Спустили на веревке маленький медный чайник. Кипяток. Молча Исхак отвязал чайник. Глаза уже привыкли к свету, он поднял голову, окликнул бородатого стража:
— Ассалам алейкум, мусульманин!
Тот отпрянул. Дверь захлопнулась. На голову узнику снова упала тьма.
— Эй! Э-эй! — кричал Исхак.
Нет ответа. Шаги удалялись. "И сегодня он не ответил. Почему ничего не говорит? Разве я преступник? Кому я причинил зло?" — недоумевал Исхак, пережевывая хлеб и запивая его теплой водой.
День проходил за днем. Исхак вел им счет только по тому, сколько раз сторож бросал в зиндан хлеб. День от ночи помогал отличать тонкий луч света из щелки наверху, то появляясь, то исчезая. У Исхака отросли усы, борода, волосы на голове. Первое время голова болела от стоящей в зиндане вони. Потом он привык.
Исхак потихоньку пел от тоски. Или думал о том, как там сейчас, на воле. Высятся вдали могучие громады гор и тают в ясном небе облака, так похожие на космы белой верблюжьей шерсти. Теплое солнце, именно теплое, ласковое, а не жгучее оно сейчас. И раскинулась среди гор благодатная Ферганская долина, пахнущая спелым урюком, хлебом, дынями… Исхаку начинало казаться, что сам он малым муравьем ползет по прекрасной Фергане, дивясь красоте и простору…
Он старался забыться, и это ему иногда удавалось. Он уже не искал ответа на вопрос, почему его не убивают.
Однажды услыхал он гулкий и громкий звук:
— Дун-н…
Звук повторился еще и еще раз. Исхак почувствовал, как задрожала земля…
— Пушки! Пушки палят! — вскочил он. Сердце забилось так, что он почти потерял сознание. Быть может, Момун, Бекназар, Эшмат с большим войском осадили крепость Махрам.
— Эй! — закричал Исхак, подняв голову. — Эй, кто там есть? Эй, кто-нибудь!
Шаги. Кто-то идет. Отворилась железная дверь зин-дана, свет потоком хлынул в темницу, наполнив ее до самого дна… Бородатый стражник свесил голову вниз.
— Ну что? Ты хочешь, чтобы я тебе сказал исповедание веры, а?
Исхак был бесконечно рад услышать человеческий голос.
— Нет, брат, я и сам могу его тебе сказать…
— Ну, так чего ты орешь, — сторож принялся затворять дверь, но Исхак крикнул отчаянно:
— Брат!
Сторож неохотно придержал дверь.
— Скажи, что там происходит на воле? Почему палят из пушек?
Сторож покачал головой.
— Какое тебе до этого дело, мусульманин? Для тебя окончены все мирские дела, верно?
Но он все же не ушел, вероятно, и ему хотелось от скуки поговорить.
— О чем спрашиваешь? Сумятица там, беспорядки. Газават.
Исхак быстро спросил:
— Кто начал газават?
Сторож помолчал, как будто сомневался, стоит ли еще раз открывать рот для ответа, потом сказал тихо:
— Кто зол, тот и затевает драку…
— Орда, значит, начала! Абдурахман начал! Прищемили змее хвост, вот она и тщится весь мир уничтожить… Несчастный народ, несчастная страна…
Исхак метался из угла в угол по темному полу своей темницы. Сторож смотрел и дивился: "Сидит в этой дыре, смерти должен ждать как счастливого избавления, а он, гляди-ка, беспокоится о народе, о стране… С ума, наверное, начал сходить, бедняга".
Исхак поднял голову.
— Эй, батыр! — крикнул сторожу. — Позови сюда Иса-оулию, мне ему надо кое-что сказать.
— Довольно тебе вздор болтать, мусульманин. Помолчи, не то я дверь захлопну. Разговаривать не положено.
А пусть закрывает! Исхак не мог молчать. Душа горела, он не находил себе места и все говорил, говорил негромко сам с собой. Стражник слушал долго, потом спросил:
— Эй… Ты сам-то кто?
Исхак поднял лицо вверх. Там, на фоне прозрачноголубого неба, торчала голова стражника.
