Снова обвязавшись арканом, Исхак медленно спускался со стены. Спускался и думал о том, что сейчас его могут легко убить, отпустив конец аркана. Скажут потом: "Хотел бежать, да упал, разбился". Но аркан отпускали понемногу, осторожно, и скоро ноги Исхака коснулись земли. По заросшему жестким бурьяном склону сполз он еще ниже, на ровное место. Рванулся к воде. Вошел в реку по пояс, плескал горстями воду в лицо, пил ее жадными глотками, чувствуя необыкновенный прилив сил. Выбрался на берег и быстро пошел вниз по течению. Вновь возник перед ним какой-то человек; Исхак, задыхаясь, крикнул ему:
— Кто ты? Пропусти, не держи меня!
Человек приблизился к нему еще.
— Исхак! Дорогой ты мой…
Сердце дрогнуло у Исхака. Бекназар! И тут он вдруг ощутил в себе такую слабость, что подкосились ноги. Бекназар подбежал, обнял.
— Дорогой мой, жив…
Не в силах говорить, Исхак крепко прижался к богатырской груди Бекназара. Их окружили джигиты.
Каждому хотелось обнять спасенного. Но Бекназар уже торопил:
— Скорее, скорее!
Исхаку подвели серого аргамака. Бекназар помог сесть в седло, но едва Исхак взял в руки поводья, вдохнул запах коня, ему показалось, что за спиной выросли крылья. Он обернулся в ту сторону, где мрачно темнела крепость Махрам.
— Бекназар-аке, а как же тот, что помог мне бежать? Остался там?
— О нем ты не беспокойся, Исаке! — отвечал Бекназар, подымаясь в седло. — Он везде пройдет… — и, подняв обе руки вверх, воскликнул: — А ну! Аминь, дай нам бог добрую дорогу, помоги нам, дух предков, освети наш путь! Вперед!
И тронул коня…
Птицей летел серый аргамак, а голова в голову с ним несся чубарый. Бекназар поддерживал Исхака под руку. Следом за ними скакали джигиты, скакали, соревнуясь с ветром, по просторам широкой Ферганской долины…
Они держали путь на гору Улутау. Ее величественная громада издалека видна даже в сумраке ночи. Но вот посветлела вершина Улутау, занималась над ней заря. Всадники мчались, не сдерживая коней, туда, навстречу заре, навстречу подымающемуся из-за горы солнцу.
Потеряв двенадцать тысяч своих людей, Абдурахман все же преодолел сопротивление наступающих и ушел из крепости с пятью сотнями и в сопровождении Исы-оулия. Фон Кауфман тем временем двигался к Коканду во главе многочисленного войска. Насриддин-хан изгнал из города всех, кто при дворе был на стороне Абдурахмана, самого Абдурахмана приказал в город не пускать; нимало не медля, собрал людей, к которым относился с уважением, и вместе с ними вышел пешком из городских ворот навстречу наместнику.
После встречи с Насриддин-ханом фон Кауфман направил донесение военному министру: "По личным объяснениям с ханзадой, выехавшим ко мне навстречу с изъявлением покорности и преданности государю императору, и по другим сведениям, утверждающим его показания, я убедился, что ханзада лично не виновен во вторжении кокандцев в наши пределы. Я признаю ханзаду за человека, с которым можно иметь дело".
Вскоре был составлен договор и подписан с одной стороны Насриддин-ханом, с другой — фон Кауфманом. По условиям договора, северная часть страны вместе с имевшим стратегическое значение городом Наманганом, находившимся на правом берегу Нарына, отходила к Российской империи. Население этой области должно было выплатить контрибуцию в шестьсот тысяч рублей золотом. Насриддин-хан, мечтавший лишь о сохранении ханского титула, охотно на все соглашался…
Фон Кауфман вызвал к себе переводчика и теперь сидел, кого-то явно ожидая. Вскоре вошел адъютант, а с ним изможденный дервиш. Фон Кауфман, приподняв брови, с любопытством смотрел на дервиша. Тот весь съежился и не поднимал глаз.
— Это он?
— Да, ваше сиятельство.
Фон Кауфман улыбнулся.
— Добро пожаловать!
Переводчик тотчас перевел это приветствие, но дервиш-дивана в ответ только затрясся и еще сильнее вдавил голову в плечи. "О аллах, не дай мне увидеть лицо нечестивого, возьми мою душу!" — бормотал он еле слышно.
Фон Кауфман взглянул на переводчика. Тот пожал плечами:
— Ваше сиятельство, он, мне кажется, читает предсмертную молитву…
— Гм… — недовольно произнес фон Кауфман, и переводчик поспешил пояснить:
— Ему, по-видимому, чужды суетные помыслы, он отрекся от благ мирских… Рассудок его затуманен.
Фон Кауфман наклонил голову.
— Гм, да, кажется, что так… Ну, а как ваше имя? — спросил он дивану, теперь уже без всякой ласковости.
Выслушав этот вопрос из уст переводчика, дивана заговорил отрывисто, то и дело запинаясь:
— Мое? Слава богу… имя мое Болот… я по милостивому соизволению аллаха мусульманин… раб божий… пророка Мухаммеда…
Толмач переводил слово за словом, и Кауфман не мог сдержать улыбку.
— Значит, ежели вас об этом спросят, вы так прямо и скажете?
Дивана кивал головой.
— Пускай спрашивают, хорошо, пускай спрашивают…
— Прекрасно! — фон Кауфман поднялся, препоручил дивану адъютанту, приказал, чтобы ханзаду вымыли хорошенько и одели в подобающее платье.
