— Повелитель! Мусулманкул был жесток и кровожаден, я сам изгнал его из орды, невзирая на наше с ним родство. Я сам бросил его к твоим ногам, повелитель. Я поступил так во имя того, чтобы единение и справедливость вернулись в наше государство…
У Нармамбета перехватило дыхание, набрякшие мешки у него под глазами тряслись.
— Повелитель, кушбеги идет на поводу у дьявола. Не поддавайся дьявольскому наущению, повелитель! Язык дьявола сладок, но ядовит, повелитель!..
— Замолчи, кипчак!
Касым-минбаши, скрипнув зубами, ухватился за рукоять кинжала.
— Твоей власти недостаточно, чтобы заткнуть мне рот! Между нами сидит повелитель. Не повышай голос.
Кудаяр-хан слушал молча, нахмурив брови. У прямого и правдивого датхи много раз просил он помощи, поддержки, совета. Много раз обещал ему помнить добро. Но пал теперь жестокий Мусулманкул, нет больше единства у кипчаков. И Нармамбет уже не тот, — старик беспомощный…
Кудаяр-хан отвернулся.
Касым в порыве благодарности припал к стопам хана.
— О падишах, мы только послушное орудие в ваших руках, только меч вашей справедливости, занесенный над головами врагов…
В мгновение ока в руках у всех палачей оказалось по пшеничному колосу. Одетые в черное, двинулись палачи цепью, один за другим, обходить толпу, и каждому подносили колос к лицу.
— Это что?
— Бугдай…
— Это что?..
Смятение охватило всех. Люди в страхе пытались бежать, прятались друг за друга…
— Это что?
— Буудай…
— Что? Повтори-ка…
— Буудай.
Дальше и дальше идут по толпе палачи. Вот один из них остановился возле худого, изможденного человека в полосатом халате. Тот растерянно смотрел на пшеничный колос и молчал. Сосед подталкивал, торопил его, подсказывал:
— Бугдай, говори, Хасанали, ну…
— Тебя кто спрашивает? Стой и молчи! — рявкнул палач и сам поторопил молчащего:
— Ну, живей! Что это?
У Хасанали шевелились губы, но голоса не было. Он попятился было, но палач не отпустил.
— Би… бий…
— Что?!
Палач занес меч над головой Хасанали.
— В чем я виноват? Что я сделал?
Черной тенью надвигался на него палач, огромной черной тенью, несущей смерть.
— Кипчак!
— А-а-а!..
Свистнул тяжелый меч. Повалилось в пыль окровавленное тело.
И снова:
— Это что?
— Бугдай…
— Это… что?..
Шевеля иссохшими губами, горько сморщив темное, блестящее от пота лицо, по-прежнему брел в толпе дервиш, по-прежнему тянул свою песню.
И все тот же пугающий своим мрачным однообразием припев:
О смертный, смертный божий раб…
Дервиша остановил палач.
— Это что?
— Конец добру, — отвечал дервиш, подняв на него тоскливые глаза.
— Ты что болтаешь? Прямо говори!
— Смерть, — сказал дервиш.
Палач угрожающе поднял меч. Дервиш оскалил зубы, и непонятно было, то ли смеется он, то ли собирается заплакать.
затянул он, прямо глядя на палача, но словно не видя его, забыв о нем. Потом повернулся, пошел своей дорогой.
— Вернись! — заорал палач.
Дервиш остановился, все так же скаля зубы. Но глаза его ожили, загорелись. Палач ткнул колос дервишу в лицо.
— Говори, что это! Ну…
Ничуть не испугавшись, дервиш тронул пальцем запекшуюся на рукоятке палаческого меча кровь.
— А это что?
Палач не нашелся, что ответить. Дервиш горестно скривил лицо.
— Грех… грех… — забормотал он.
Палач стоял багровый, онемевший и тяжело дышал. Набрякли от напряжения жилы на бычьей шее. Не решался палач убить дервиша, святого дервиша, отказавшегося от всех благ бренного мира. Поднять руку на него — грех и на этом свете и на том, неискупимый грех. И дервиш ушел невредимый.
Таяла, растекалась толпа. Там, где прошли палачи, остались лежать кто ничком, кто на спине — убитые. Из живых никто не осмеливался склониться над мертвым, поглядеть в лицо, дотронуться до окровавленного тела. У ворот в дальнем конце базара палачи пропускали мимо себя людей по одному, как баранов.
Нармамбет-датха закрыл глаза, заткнул уши. Не в силах был слушать крики, не в силах видеть отчаянные лица. Но крики звенели в ушах, лица стояли перед глазами. Как ни старался датха, не мог удержать слезы. Рыдая, склонил седую голову перед Кудаяр-ханом.
— О повелитель… Вот я припал к стопам твоим. Не сделал этого Мусулманкул — делаю я. Молю тебя, заклинаю… Останови кровопролитие, повелитель.
Кудаяр-хан смотрел на него угрюмо. Нармамбет-датха еще ниже опустил голову, коснулся лбом пола.
