— С добычей тебя… Вижу, торба не пустая…
С улыбкой потянула она завязки.
— Боже мой!..
Сарыбай ничего не ответил. Не мог. Он только молча оскалился, затряс головой. Вошел в юрту, положил мешок и со вздохом поглядел в ту сторону, где, бессильно распустив крылья, сидел беркут. В юрту вбежала Кундузай, дочка, принялась нетерпеливыми пальцами развязывать мешок — мясо принес отец! Сарыбай сказал виновато:
— Это мясо не едят, дочка…
Он, несмотря на голод и усталость, не мог усидеть на месте. Встал, надел рукавицы, начал кормить беркута собачиной. Орел с жадным клекотом хватал кровавые куски и глотал один за другим, прикрываясь крыльями.
Мяса борзой хватило беркуту на несколько дней. Потом Сарыбай вынужден был снова двинуться на поиски корма…
Большой, обнесенный невысокой, сложенной из камней оградой загон для скота. С той стороны, что поближе к юрте, пристроены к загону каменные ясли. Чуть ниже неумолчно журчит родниковый ручеек. Это место издавна прозвали зимовьем Карабая. Откочуй отсюда хозяин — и только камни изгороди да кучки засохшего навоза напомнят о том, что здесь была стоянка…
Сарыбай шел и присматривался к стойбищу. К самому загону прижались две юрты. Одна покрыта новой кошмой, — должно быть, байская. Тишина мертвая. Ни души живой не видать. Сарыбай подходил к юрте, нарочито шумно ступая, откашлялся погромче, чтобы дать знать хозяевам о своем приходе. Но ни один человек не вышел ему навстречу, только выскочила из-за юрты тощая черно-пестрая собака, похожая повадкой на тех шакалов, которые скитаются по заброшенным кладбищам. Сарыбай вздрогнул от неожиданности, но собака только тявкнула и тут же, опустив голову и поджав хвост, метнулась снова за юрту, обманутая, должно быть, в своих надеждах получить съестное. Снова все стихло.
Сарыбай вошел в юрту бая и остановился у порога. Карабай лежал, укрывшись халатом, на своей постели. В стороне, возле того места, где в юрте обычно держат кухонную утварь, сидела жена Карабая, повернувшись к мужу спиной.
— Здравствуйте, Кара-аке! — поздоровался Сарыбай.
Кара приподнялся и, обнажив в улыбке беззубые десны, протянул вялую руку.
— Это ты, Сарыбай?
Сарыбай присел на колени.
— Зашел навестить вас, Кара-аке…
Он развязал суму.
Глаза Карабая наблюдали за ним с жадным любопытством.
— Я вижу, ты принес подарок своему дяде, дорогой соколятник.
— Вроде того, — отвечал Сарыбай.
— Баба! Где ты там?
Женщина повернулась.
— Подавай угощенье! От охотника подарок надо принимать на охоте, а нам соколятник сам принес. Надо нам по этому случаю потрапезовать вместе. Давай живей…
Женщина насупилась, но ослушаться мужа не посмела. Долго возилась она в ашкане, потом подала сваренное копченое мясо и дымящийся мясной отвар. Сарыбай, который еще от дверей почуял запах мяса, понял, что хозяева, заслышав его шаги, припрятали было еду. Соколятнику стало противно, он едва отведал мяса и отер пальцы о скатерть.
— Кушайте сами, бай, — промолвил он и достал из сумы принесенный Карабаю подарок. — Если пожелаете отдарить, бай, я буду рад и козленку. Тяжелые настали времена для меня, и я уповаю на ваше великодушие, бай.
Кара крепко прикусил губу и даже застонал слегка, но глаз не мог отвести от распростертой перед ним великолепной барсовой шкуры. Сарыбай встал, поднял шкуру за морду и провел по меху рукою.
— Бай мой, когда приносят подарок, взамен не просят ничего, не торгуются — дай мне то, подай другое. Что поделать, нужда пригнала меня к вам. Джут не только на мою долю выпал…
Карабай заерзал беспокойно и снова застонал.
— Соколятник мой… Батыр похваляется до первого выстрела, а бай — до первого джута. Ох, была бы у меня сейчас сотня лошадей, как прежде… Я подарил бы тебе шубу, подвел бы тебе верхового коня…
Сарыбай покраснел от стыда до самых ушей.
— Ты сам видишь… сам видишь, соколятник мой… Осталось у меня всего с десяток коней, — бай горестно согнулся почти до земли. — Только десять из ста… только десять! Наказал нас господь!
Сарыбай зажмурился — у него вдруг закружилась голова. Когда он снова открыл глаза, взгляд его встретился со взглядом Карабая. И такая всепожирающая, ненасытная алчность горела в маленьких, покрасневших глазках этого только что степенно, отрешенно от суеты мирской рассуждавшего старика, что Сарыбай вздрогнул и выронил шкуру барса из рук.
— У нас это есть… — прохрипел Кара. — Есть мертвое богатство. Оно не принесет ни хлеба, ни мяса, оно лишь забава для сытого.
Не разгибая спины, Кара поднял дрожащие руки, закрыл ими лицо и горестно завыл, оплакивая погибшие табуны и отары.
Сарыбай никак не ожидал услышать такое. Растерянно попятился и стоял, не зная, то ли сказать слова утешения, то ли смеяться над завываниями Карабая.
