— Ты бы завернул как-нибудь к нам, Мадыл, — сказал Кулкиши вслух. — Дам тебе немного зерна. Если достанешь мяса, вели приготовить кульчетай, поешь да полежи, отдохни несколько деньков. Ты совсем ослаб… Пока живы, черт возьми, должны же мы помогать друг другу, чем можем. Пошли! Сарыбай всегда по-доброму к нам относился. Как он себя чувствует? Вот не повезло ему! Сидит теперь в юрте, как ловчая птица с завязанными глазами…
Мадыл кивнул, а Кулкиши сказал решительно:
— Пошли! Найдем зерна для тебя, побольше найдем, пошли…
— Спасибо на добром слове, Кулаке, — вздохнул Мадыл.
— Не веришь? Найду обязательно! Пойдем прямо к Бекназару. Он за тебя с Домбу рассчитается, никого не побоится. Припечатает ему нос горячим железом!
Мадыл с сомнением покачал головой, Пойди он к Бекназару, Абиль-бий обидится: не послушался, мол, меня, у других защиты ищет! Нет уж, ни к чему сироте лихорадка! Если бы Абиль-бий не принял его жалобу, тогда другое дело… Нет, нет, дай бог ему здоровья, он и выслушал Мадыла, и пять лошадей дал…
— Ну, как знаешь, — с некоторой обидой сказал Кулкиши. — Может, талкана [53] возьмешь тогда?
— Спасибо, не откажусь, только схожу домой за вьючной лошадью, Кулаке… О-ох… — Мадыл тяжело встал, кряхтя от боли.
— Можно и так. Нашли бы мы для тебя и вьючную лошадь, но делай, как тебе лучше. До свиданья!
— До свиданья!
Кулкиши пошел своей дорогой, ласково приговаривая что-то своему жеребенку. Приговаривал, а думал о Ма-дыле. Худо ему, и всем нойгутам худо. Надо бы поговорить с Тенирберди, пускай нойгуты откочевывают в их аил. Что в этом плохого? Приучатся пахать и сеять, как бы там ни было, а все сытее. И Бекназар мог бы взять их под свою защиту, припечатал бы Домбу нос каленым железом! Эта последняя мысль очень нравилась Кулкиши, он молодецки расправил плечи и усмехнулся. Эх, не нарвался еще Домбу на такого, кто спуску ему не даст!
Кулкиши обернулся. Мадыл все стоял на том же месте; заметив, что Кулкиши смотрит в его сторону, отошел на несколько шагов с дороги, наклонился и что-то поднял с земли, — кажется, палку. "Забыл, бедняга, и палку, на которую опирается. Видно, ходить ему без палки тяжело", — подумал Кулкиши и снова пожалел Мадыла. Тот тем временем успел скрыться из глаз, но Кулкиши долго еще смотрел ему вслед.
Облака на горизонте густо алели от предзакатных лучей медленно утопающего в них солнца. Айзада села к солнцу спиной, опустила подбородок на колени и долго слушала ровный шум водяной мельницы, глядя на покрытую пеной неспокойную воду у колес. Брызги сверкали, неустанно бежала вода, овевая свежестью и прохладой лицо Айзады. Женщина ни о чем не думала, всем существом отдавшись власти шума и движения.
Эшим сошел к речке, опустил в ледяную воду руки, вымыл их, плеснул себе воды в лицо.
— О чем задумалась, джене? — спросил он, и так как Айзада не отвечала, брызнул холодной водой на нее.
— Ой! — вздрогнула женщина. — Ты мне платье намочишь! — она рассмеялась. — Мои думы меня ни днем, ни ночью не покидают, будто ты не знаешь.
Эшим вроде бы и смутился, но откровенно был рад тому, что молчание оборвалось.
— Хорошо, когда ты смеешься, джене, это тебе к лицу.
— Правда? — Айзада вздохнула. — А мне иной раз говорят, что улыбка моя темнее ночи.
— Глупости это. Неверно говорят. — Эшим распрямился, с молодой надеждой поглядел на заходящее солнце, но тотчас нахмурился.
— Пойдем, парень, посмотрим, что там на мельнице. Слышишь, жернова постукивают, зерно, должно быть, кончается.
Эшим молча зашагал к мельнице впереди Айзады. На мельнице он подбавил зерна и повернулся к женщине.
— Джене, помол-то не слишком крупный?
Айзада подставила руку под сыплющуюся муку.
— Да, надо бы помельче, не то свекровь меня изругает. Скажет, размололи каждое зернышко всего на две половинки, какая же это мука!
— А так? Хорошо?
— Так хорошо…
Теперь, когда подсыпали зерна, мельница гудела мягче, тяжелей ворочались жернова. Росла и росла белая горка муки, и Айзада все смотрела, как она растет. Эшим стоял возле двери, и свет уходящего дня падал на его лицо. Сумерки быстро наступали, и Эшим уже не видел Айзаду, — внутри мельницы стало совсем темно. Он вдруг почувствовал себя необычайно одиноким и, обернувшись туда, где все работали жернова, предложил:
— Давай костер разожжем, джене?
Айзада вынырнула из темноты.
— Что ты сказал, бала[54]?
— Огонь давай разведем, говорю.
— Ну, что ж, давай…
…Высокий тут стоял темной громадой. Под деревом горел костер, и нелепо большие тени людей, собравшихся у огня, метались по освещенному кругу земли. Ветер доносил кисловатый запах дыма. Айзада, прислонившись к дверному косяку, глядела туда; вот вышел на освещенное место Эшим, и за ним тоже тянулась длинная тень, повторяя его движения; вот он нагнулся, взял из костра горящую головешку и уже бежит с нею назад.
…Эшим слегка запыхался.
— Джене, хворост есть у нас? Нету? — он протянул головешку Айзаде. — На, держи и входи, джене…
Айзада послушалась было, но, когда вошла в мельницу, ей вдруг отчего-то стало страшно, она поспешила наружу. Эшим скоро подошел с большой охапкой хвороста.
