Сломанный мир (СИ) полностью

— Хорошо, — сказал Гэрэл. — Я родился на Юге, в поселении кочевников — это ты и так знаешь. В каждом племени табунщиков тогда были один или два Чужих. Иногда их почитали как шаманов или великих воинов, иногда считали демонами и мучили, но умереть не давали, потому что обладаниеяогуай так или иначе было поводом для гордости. Мою мать… считали демоном. Она была рабыней, ей поручали выполнять всякую грязную работу. Существование, которое она влачила, трудно было назвать жизнью. — Он решил избавить Джин-хо от тошнотворных подробностей, но всякий, кто обладал хоть толикой воображения, мог представить, что делали дикие табунщики с красивым, бесправным и беззащитным существом. — Ее нашли где-то в степи. Она была… — он старался говорить спокойно, словно о ком-то постороннем, — …немного тронутой. Сначала она не умела говорить, не помнила, кто она и откуда. Потом — научилась, но часто вела себя странно, все время что-то выдумывала…

Ему было нелегко говорить о матери, воспоминания о ней ранили. Кроме нее в его безрадостном детстве не было ничего доброго и красивого. Она всегда была ласковой с ним — когда вообще вспоминала о его существовании. Но большую часть времени она находилась в каком-то собственном мире. Как только Гэрэл немного подрос, душа ее больше не могла воспринимать тот невыносимый ужас, что ее окружал, и она окончательно ушла в мир фантазий. Что бы она не делала, её взгляд оставался рассеянным и отсутствующим; когда кто-то окликал её, она вздрагивала, точно просыпаясь, и с удивлением оглядывалась по сторонам, будто бы каждый раз заново вспоминая, кто она и как здесь оказалась.

Она никогда не протестовала против своей участи, никому не желала зла, все издевательства принимала с беспомощным удивлением. Гэрэл любил мать больше всего на свете, но в то же время ненавидел ее за слабость и смирение. Первое, чему он научился — это быть не таким, как она. Выживать, давать сдачи, рваться, царапаться и всегда подниматься, когда тебя бьют под дых.

Поэтому с самого детства он старался держаться подальше от мечтателей, сумасшедших и тех, кто не умел ненавидеть.

От таких, как Юкинари, например.

…— Потом, — продолжал он, — в племени решили, что я и моя мать не принесем им ничего, кроме бед, и решили избавиться от нас. Нас купил один знатный чхонджусский господин. Его предупредили, что женщина, которую он покупает, демоница, но светлые волосы пленили его, и он махнул рукой на суеверия. Он был довольно добр к ней — и ко мне тоже. Жена этого человека и её дети не любили ни меня, ни мою мать, и их, в общем-то, можно понять, но все равно жизнь в доме чхонджусца была в сто раз лучше нашей прежней жизни у табунщиков. Так прошло семь лет, а потом мирное соглашение Чхонджу с кочевниками было расторгнуто. Чхонджу, конечно же, была гораздо сильнее: что такое несколько горсток дикарей по сравнению с целой страной? — но городам на границах пришлось несладко. Кочевники жгли и убивали с яростью обречённых. И город, где мы жили, был одним из первых, которым пришлось испытать на себе эту ярость. Наш дом сожгли, всех убили. И мою мать тоже. Так что… Нет. Яогуай не бессмертны.

…Многие его воспоминания о детстве стерлись или потускнели, но этот день он помнил ясно.

Тяжесть знойного солнечного полудня, тошнотворный запах бурой от крови травы, по которой бежит мама — к нему. И себя самого он помнил: он уже не ребенок, ему скоро должно исполниться четырнадцать; мог бы взять меч и сражаться вместе с остальными защитниками города, но кочевники — точнее, воспоминания о детстве, проведенном в улусе Баатара — пугают его до оцепенения, и он стоит, не в силах сдвинуться с места, дрожа всем телом.

— Будешь знать, тварь белобрысая! — с этими словами кочевник на лошади всаживает меч в мамину спину. Она еще жива; падая, она ещё успевает протянуть к нему руки:

— Гэрэл…

Слово на её губах превращается во влажный хрип, изо рта льётся кровь. Она падает; в следующий миг на её спину обрушиваются лошадиные копыта, раздаётся хруст. Больше она не двигается.