Машины, проезжая под окнами, наезжают на люк, производя одинаковый звук.
Кривые деревья на Петроградской, как будто для лазанья по ним.
Трамваев здесь не слышно, на Литейном бесшумные рельсы.
Любин пиджачок нашли. Вчера на молебне перед началом учебного года исчез Любинькин пиджачок. И вот звонок, ночью, я уже сплю. Люба вспомнила, что пиджачок она вешала в шкаф. Я посмотрел – лежит пиждачок, с вешалки съехал. Маша с Колей пришли за пиджачком.
Я немножко даже переживал: когда-то, тоже в мое дежурство, пропала Любинькина коляска.
Сегодня вышли с Зинаидой Ивановной, любимой уборщицей. 3. И. рассказала, как были в Вырице. «Почему в Вырице? Ах, в церкви…» Они туда ездили вместе с другими бабушками. Рассказала, как сперва никого не было, а потом батюшка вышел, и другой батюшка приехал, из другого храма. И стал один для другого – акафист служить. А мы все на коленочки встали.
Настя рассказывала про безбашенного Рому. Рома хотел во французский легион. Его не взяли из-за татуировки (у него от армии осталась).
Рома работает на дробильной установке. Это вредная работа из-за вибрации и облучения. Лет через десять будет большая пенсия. А Рома работает с шестнадцати и успел в Чечне побывать (добровольцем). Рома любит быть в центре событий и ищет приключений. Природу он тоже любит. Они гуляли везде с Настей и Сашкой. А Витю хотели выгнать с работы – он перегулял отпуск. Настя заступилась за Витю, и после этого отношения стали нормальными.
Седина уже хорошо различима в книжных витринах.
Утром, моя пол, врезался башкой в пианино. Что-то подобное было со Славиком в день нашего последнего приезда в Москву. Только он врезался… в стул. Он тоже мыл пол, а стулья на это время подвешивал к стенке.
Пока я пошел в рыбный магазин, Танюшку с Тимошей подхватил пьяный, примерно моего возраста. Смотрю, идут мне навстречу. Потом пьяный зашел в рыбный, заговорил о рыбе с покупателем. Но мирно. Он оказался коротко знаком с продавцом. За рыбой стояла очередь. В коротком разговоре с ним фигурировала взаимная седина, взрослая дочка. Захотелось ребенка, говорит, подержать за ручку.
В Таврическом саду меня посетило религиозное чувство. Выходил из дома я еще в дурном настроении. И подходя к детской площадке, подумал: ну вот, поздно пришли. Вот так же приходишь на дежурство, и поначалу угрюм. Но все же, когда вокруг играют дети, а прогулка наша длилась, как церковная служба – это в конце концов умилительно действует на душу. И настроение совершенно меняется. И вот догулялся до просветления.
Прощальная улыбка осени. Скоро все опадет, затвердеет, сожмется.
В Парке Победы пахло вчера очень здорово. От каких-то растущих там деревьев (или цветов, как предположила Танюшка).
Ожидается Славик. Он сказал по телефону Танюшке, что они с Наташей приедут на фестиваль. Теперь мы по афишам угадываем приезд.
Родители в театре. У них куча денег, они кучу всего обновляют в доме. И привезли из отпуска клюквы, меда, грибов.
Вот и повидали Славика, слушающего оперную музыку. Славик показал, как N резко запрокидывает голову, запивая щи водкой. А себя он сравнил с разболтавшейся центрифугой. Показывал, как он вертится. Вообще, Славик хорошо показывает и сравнивает. Жаловался на жизнь, выражая желание жить по-другому, пел дифирамбы Танюшкиным нарядам, а про картины сказал, что в них есть что-то зловещее: «Эти куколки» – и показал.
А Танюшка сказала, что он зеленый, пугающе-бледный.
Славик снова звал в интернет, чтобы плотнее общаться.
Необычно тепло для этого времени года. В окно видны оголенные парочки, как летом. А дома скорее дубак, не топят. И похолодает, наверное, резко. Ничто подолгу не удерживает.
Славик перешел на классику. И на здоровье жалуется, сравнивая себя с центрифугой, которая разболталась. И показывает, как она вращается.
На углу Жуковского и Восстания стоит Славик и крутит пальцем в воздухе, пока Митькина Наташа покупает в кондитерской сладости им на вечер.
В начале девяностых в электричке я стал свидетелем безобразной сцены: схватки женщины-контролера с целой толпой пассажиров, пробивающихся к выходу. На резкое падение уровня жизни народ отреагировал мелким непослушанием на транспорте.
В темноте, в сумраке пишется уютней, приятней. Не знаю, уж там чего можно насочинять белыми ночами.
Девушка стояла неподвижно, молча и ревниво.
Сегодня настоятель отвез нас работать в Лавру. В новой машине меня укачало.
