Гость приблизился к воротам цитадели. Он увидел длинные отметины, бегущие вверх по стенам, черные на сером камне. Потом он увидел, что они тянутся вверх от высоких стрельчатых окон, и снова почувствовал запах гари. Только он поднял руку, чтобы постучаться в дверь, как тяжелая железная створка распахнулась, пропустив его внутрь. Он слышал порывы ветра, но движения в воздухе не было. Здесь кончался город, это была последняя страница словаря. Он так далеко путешествовал, чтобы похоронить свои призраки или снова вызвать их к жизни. И вот он дошел до конца. Его отец был мертв, женщина в голубом была мертва, Розали была мертва. Призраки, требовавшие жертвоприношений, являлись персонажами его прошлого, и они ушли в прошлое, как и жертвы. Может быть, с этим покончено?
Гость прошел в двери и оказался в гигантской разбитой башне. Вместо крыши зиял квадрат серого неба. На обгорелых стенах висел клочьями пепел, под ногами оседала зола. Из стен выступали обуглившиеся деревянные остовы — когда-то они служили перекрытиями верхних этажей, но огонь уничтожил и этажи, и сами перекрытия. Стрельчатые окна зияли черными щелями, из которых тянулись струйки дыма. В башне царил запах гари. Казалось, от стен и каменного пола еще исходит слабое тепло, но как бы ни полыхал здесь огонь, сколько бы людей и вещей ни стало его жертвой, сейчас он потух. Остались только его следы: зола, пепел, дым. И безмолвие.
В середине июля Ламприер отложил перо. Он завершил работу. Он оглядывался назад — на те восемь месяцев, что прошли со дня его прибытия в Лондон. Но, складывая стопкой исписанные страницы, он вспоминал не тех богов и героев, которые силами его души явились из прошлого, чтобы от «А» до «Z» населить пространства его словаря.
Он вспоминал события этих лондонских месяцев. Он снова видел, как Септимус протягивает ему бутылку шампанского в Поросячьем клубе в честь победы в игре кубков. Он слышал треск рвущегося пальто, когда сильная рука вытаскивала его из уличной свалки. Он видел, как привычная горечь на лице Джорджа сменяется робкой радостью при вести о «Вендрагоне», и тут же видел мертвое тело друга в той же убогой комнате. Он снова видел конвульсии женщины в сверкающей яме. Он видел цепи, и страшный гамак, и залитое кровью лицо, похожее на лицо Джульетты. Он видел потухшие глаза Аннабель Нигль, застывшей в сумраке комнаты в доме около Темзы. Он слышал отчаянный монолог Алисы де Вир, ее безнадежный призыв. И опять перед его мысленным взором проносилась карета с мелькнувшим на миг бледным лицом Джульетты. Она умчалась в беспросветную ночь, и мгла донесла ее зов. События, свидетелем которых он стал, взывали к нему. Они требовали от него действия. Он вспоминал город, сожженный дотла, обугленные трупы, запах гари. От него требовались действия, но какие?
Ответа на этот вопрос не было в словаре, даже если бы он вновь совершил свое долгое путешествие по призрачным городам от «А» до «Z».
Преодолевать сопротивление воздуха было особым удовольствием, точнейшим из всех балансов и равновесий. Он поднимался в слепящее голубое небо на восходящих воздушных потоках. Он наслаждался плавными перепадами встречных течений, ощущая самые тонкие различия их температур и плотностей. Крылатое тело черпало силу, общаясь с родной стихией, которая то нежно баюкала его и ласкала, то играла с ним, приглашая померяться силами. Эта игра начиналась с шутливых толчков и постепенно становилась почти серьезной борьбой, вызывая азарт состязания. На него налетали злые вихри, якобы желая вырвать с корнем его мощные крылья и отправить его кувыркаться вниз, к земле. Он то сопротивлялся им и проходил их насквозь, то делал вид, что падает. Эта игра не могла надоесть. Воздух свистел, обтекая его тело, шепча ему слова привета. Воздушная стихия любила свое дитя и тоже наслаждалась игрою. Он не мог упасть на землю — она была чуждой стихией.
Но, наслаждаясь полетом, он помнил о тех, кто скрывался под каменной шкурой. Он знал, что должен вернуться. Это была судьба, и он избрал ее сам. Сверху город был похож на муравейник, и существа, ползавшие на ощупь по каменным тесным проходам, вызывали жалость. Бедняги!.. С таким убогим кругозором, скованным каменными тисками, им никогда не увидеть громадных пространств, открытых его взору. Июльское солнце озаряло небеса, воздушные волны покачивали его и ласкали нежной прохладой. Он видел шеренги маленьких черепах на коробочке оперного театра, а чуть правее — миниатюрный госпиталь на колесах, едва различимый на террасе Сомерсет-хаус.
