Мелкие топи расступаются, и разворачивающееся пространство открывает ряды палаток, зигзаги траншей, огневые позиции, подступившие к самым бастионам крепости, тысячи и тысячи крохотных багровых точек, крадущихся к стенам, и пушечный дым — предвестник разрушения. Еще мгновение — и первые ядра пробьют первую стену и обрушатся на улицы города, и первые рошельцы падут под обломками, летящими с раскаленных небес, которые уже обрекли жителей этого города на смерть от клинка или мушкетной пули, пороховой мины или факела, на безнадежную оборону, предательство и гибель. С началом осады исход ее уже был предрешен. Но настоящие победители уже покинули стены города.
В подземном зале стояла тишина. Ламприер заметил, что Ле Мара смотрит через стол на Вокансона. Жак глядел туда, откуда доносился голос председателя, а потом внезапно повернулся, словно услышав сигнал.
— Осада была средством покончить с нами, — сказал он. — Ришелье хотел лишить нас всех привилегий, в частности торговых. Он хотел дать разрешение на торговлю другим, новым компаниям. Король тоже хотел так или иначе прибрать Ла-Рошель к рукам. Может быть, он знал, что мы собирались отречься от него. Было и кое-что еще, но…
— Расскажи ему, — вмешался Кастерлей. — Расскажи ему всё, все остальные причины.
— Причины чего? — Ламприер вглядывался в лица сидящих за столом. Заговорил Вокансон:
— Рошель не была обычным французским городом, это был центр Реформации. В ней были свои законы, свой совет, своя церковь. Рошель была образцом для гугенотов всей Франции. Идеалом, понимаете? Людовик это знал, и Ришелье — тоже. Каждая протестантская конгрегация королевства обращалась к Рошели за руководством. И постепенно вероучительное руководство стало руководством политическим. Это был почти заговор. Мы не замышляли убить короля, но король был монархом иезуитов и католических святош, он стоял на стороне всех наших врагов во Франции и за границей. А мы бы хотели, чтобы наш король был с нами, а не против нас. Вы следите за моей мыслью? Ламприер покачал головой.
— Наши блестящие удачи! — перебил Бофф с упоением. — Наше потрясающее везение! Ах, как это было великолепно…
— Но все это привело врагов под стены нашей крепости, — подхватил Жак более спокойным тоном, — что мы должны были предвидеть. Причинами осады были торговые и государственные дела, а мы основательно запустили руку и в то, и в другое. И в конце концов в первую неделю августа тысяча шестьсот двадцать седьмого года войска короля появились под Ла-Рошелью. Неделей ранее из Англии прибыл флот Бэкингема, высадившийся на острове Ре. Добрый герцог уже бросил свои силы против Туара и остатков гарнизона форта Сен-Мартен. Мы наблюдали, как королевская армия окопалась под стенами Ла-Рошели и восстановила форты к востоку от города…
— Такой поразительный спектакль, месье Ламприер, — Бофф затрясся всей своей тушей. — Люди, лошади, пушки. Декорации тоже были хороши — эти тысячи траншей, эти земляные укрепления — грандиозное зрелище. И мы, в такой впечатляющей роли. Осажденные рыцари, защитники, герои. Вся Европа смотрела на наше мужество.
— И вся Европа наплевала на него, — фыркнул Кастерлей. — Англичанам так и не удалось взять форт Сен-Мартен, а даже если бы удалось, это ничего бы не изменило.
— Рошель осаждали и раньше, — заговорил Вокансон. — Но прежние осады были всего лишь формальностью. Обмен мнениями, переговоры. Спорные вопросы всегда удавалось уладить, и все оставалось по-прежнему. У нас было не так уж много оснований поверить в то, что теперь мы оказались в куда более затруднительном положении и что эта осада совершенно особенная.
— Да, эта осада действительно была не похожа на предыдущие, — сказал Жак. — Вероятно, король подозревал, что наши планы заходят гораздо дальше, чем предполагают даже самые злобные наши враги. Возможно, наша официальная торговая деятельность представляла в их глазах значительно большую ценность, чем в наших, по понятным причинам. Но так или иначе, к сентябрю Рошель была окружена уже двадцатитысячной королевской армией. Мы же продолжали безмятежно наблюдать со стен за происходящим. Наш собственный флот и корабли англичан позволяли нам удерживать контроль над морем к западу от города, и трудностей с доставкой продовольствия не возникало. Естественно, на мысах внешней гавани располагались огневые позиции, но стреляли оттуда не очень метко, устье было достаточно широким, наши корабли — быстрыми. Но затем, к середине октября, мы обнаружили, что они возводят какое-то странное заграждение. Постепенно, день ото дня, мысы внешней гавани, казалось, сближались, тянулись друг к другу через устье.
— Ришелье начал строить мол, — произнес Кастерлей. — Чтобы перекрыть гавань.
