Ночи, которые Назим проводил в подвале, были наполнены молчаливой борьбой с грезами и дикими фантазиями. В эти часы охотника преследовала его добыча, скрытая под какой-нибудь странной маской: крылатый Ламприер, Ламприер с головой быка, подводный или подземный Ламприер. Но чаще всего ему являлся Бахадур, лицо которого буквально преследовало Назима в его беспокойных снах. Снова, как прежде, они гуляли по красной скале. Темнеют два крошечных силуэта на фоне необъятного синего неба. Их тени чернее земли. Ослепительно сияет солнце. Прогулка никак не кончается, и вот уже почва у подножия скал, поросшая низким кустарником, превращается в белые камни, которые Назим видит совсем отчетливо. Белые камни, и Бахадур держит его за руку. Они говорят о чем-то, и вот-вот будут произнесены те три слова, от которых Назиму делается жутко, и тогда они повиснут на самом краю скалы, раскачиваясь над пропастью. Он ощутит, как каждая пора его кожи истекает потом, и увидит, что лицо Бахадура остается сухим. Туда-сюда, туда-сюда, качаются они на краю пустоты. Его глаза мечутся под закрытыми веками. Как маятник. «… Меняемся изнутри». Лицо его было влажным от пота. Бахадур превращается в ребенка, потом в куклу, его руки и ноги начинают судорожно дергаться во все стороны, потом он растворяется, уходит в ничто.
Вернулась в комнату эта женщина, Карин. Сквозь щели в полу Назим время от времени видел ее; теперь ее голубое платье выглядит еще более грязным и потрепанным. Женщина тихонько мурлыкала какую-то французскую колыбельную. Внезапно Назиму пришло в голову, что с тех пор, как пропала подруга Карин, он ни разу не видел, чтобы она что-нибудь ела. Женщина бесцельно бродила по комнатам. Она стала реже выходить из дома. Назим подумал, что если она умрет, то возникнет множество проблем: мертвые всегда привлекают больше внимания публики, чем умирающие. Женщина что-то бормотала, интонация уличной торговки мешалась с детским лепетом; по ее акценту чувствовалось, что она из Франции. Из Парижа.
«Разве она не уйдет? Уйдет ли, уйдет ли, уйдет ли? Не-е-е-е…» Эта смесь полуслов и оборванных фраз складывалась в мелодию, ласкавшую слух Назима, пока он медленно уходил в свои видения, где его уже поджидали Бахадур и наваб. А где-то вдали маячили черты Ламприера, неразличимо-туманные для Назима.
Новое утро застало Назима на его посту у входа в переулок Синего якоря. Ле Мара тоже ждал в сотне ярдов от него и в сорока ярдах от двери, из которой пару часов назад уже вышел бодрым шагом маленький человек. Погода стояла прекрасная; небо было чистым и холодным. Дул порывистый северо-восточный ветер. Назим всю ночь провел в борьбе со своими кошмарами, ворочаясь на холодном полу подвала, и теперь, при свете дня, образы его видений снова стали возвращаться к нему. Ламприером мог оказаться любой. Даже маленький человек, возвратившийся домой через несколько часов после того, как январское солнце спряталось за крышами домов, показался Назиму подозрительным. Женщина, ведущая за руку ребенка, с любопытством уставилась на смуглого мужчину в широкополой шляпе, проходя мимо. Какой-то рабочий заглянул ему в глаза, прежде чем Назим успел отвести от него испытующий взгляд. Потом Назим увидел, что прямо к нему приближается высокий молодой человек. В его походке было что-то знакомое; потом Назим заметил блеск серебряной оправы его очков с толстыми линзами. Он узнал того самого юношу, которым он прикрылся в толпе перед трактиром, и отступил в тень, прижавшись к стене дома. Но молодой человек не смотрел по сторонам и все равно не заметил бы его. Назим увидел, как юноша вошел в дверь, за которой несколько минут назад скрылся маленький человек.
«А», «В», «С»… Ламприер чихнул. «
