мне. Да порядитесь - чтобы деньги были уплачены зараз, а не по частям. А не то ведь
вечно около предметов искусства наслаивается множество разновидных мнений, а это
может затормозить выплату. Уж потрудитесь! Зловеще, но для меня не неожиданно —
рассказали Вы об Анатолии, он пьян призрачным успехом, до первого пинка, до
первого испытания, котор<ое> для него может оказаться громовым ударом и поразить
насмерть. Еще немного и его путь упрется в пулю или в цианистый кали. Не первого
такого встречаю я на своем веку. Ужасаюсь и содрогаюсь и за это обольщенное дитя!
Ничего я от него не прошу. «Правду говорят: не спеши волчонка хвалить, дай зубам у
серого вырасти. Слётыш, материно молоко на губах не обсохло, а клони перед ним
седую голову!» «Не от сильного, не от могучего, не от знатного, от властного - от
своего выкормка терплю предательство и поношение!» «Ему расти, мне же малитися!
Что ж? Господня воля!.. Благо ми, яко смирил мя оси Господи! Да это что? Трын-трава!
Знали бы Вы сердце мое, ведали бы думы мои сокровенные!» «Как Волги шапкой не
вычерпать, так и слез моих не высушишь!»... Поневоле вспомнишь Патапа Мак-симыча
Чапурина и Алешку Лохматого. И сивушек ему Максимыч подарил, и одел в бархат, и
бородой щеки ему, как кровному да родимому, ластил, ан вот что получилось!
Свирепая душа поромоновского токаря сказалась. Ежовую щетину и бархатом не
241
укроешь! Прошу Вас при встрече с Толей и виду не показывать, что Вы знаете мое
душевное землетрясение и что его модная фигура пока мне одному в подлинности
понятна! Как Вы узнали Обухову? Продавайте всё, что можно и что покупают. За всё
буду глубоко благодарен! Здоровье мое всё хуже. Боли в области живота здешние врачи
объясняют язвой желудка, — которая быстро увеличивается. Сердце не дает покоя,
особенно ночью. Я скоро и тяжко устаю от ходьбы. Жилище мое без тишины — с 5
часов утра до 10—11 ночи. Слава Богу, что огромный вшивый лишай, занимавший
часть шеи, плечо и половину живота, очистился. Это для меня большое облегчение.
Одним словом, преувеличивать нечего, — кой-что пережито и кой-чему я научился
и многое понял. Особенно музыку. Везде она звучала - и при зареве костров
инквизиции, и когда распускается роза. Извините меня за эти известные строки! До
Прощеного Воскресенья бабы и мужики — соседи по избе всю неделю пили и дрались,
сегодня же, к моему изумлению, все перекланялись мне в ноги, стукая о пол лбом:
«Прости, мол, дедушка, что тебя обижаем!» И я всем творил прощу. Весь этот народ —
сахалинские отщепенцы, по виду дикари, очень любят сатиновые, расшитые татарским
стёгом рубахи, нежно розовые или густо пунцовые, папахи дорогого каш<е>мира с
тульёй из хорошего сукна, перекрещенной кованым серебряным галуном, бабы любят
брошки «с коралловой головой», непременно в золоте — это считается большой модой
— и придает ценность и самой обладательнице вещи. Остячки по юртам носят на шее
бисерный панцырь, с огромным аквамарином посредине; прямо какая-то Бирма! Спят с
собаками. Нередко собака служит и подушкой. Избы у всех обмазаны изнутри, тепла
ради, глиной и выбелены. Под слоями старого мела — залежи клопов. В обиходе
встречаются вещи из черненой меди, которые, наверное, видели Ермака и бывали в
гаремах монгольских каганов. Великое множество красоты гибнет. Купаясь в речке
Ушайке, я нашел в щебне крест с надписанием, что он из Ростова и делан при князе
Владимире. Так развертывается моя жизнь в снегах сибирских. Покоя нет. Всегда под
угрозой, что тебя отправят в Бере-зов или на Чукотский полуостров. Хотелось бы
умереть под широкой весенней березой, когда еще клейкий пушок с листочков не съели
тундровые вихри, и чтобы в тоненькую дудочку наигрывала отходную лазоревая
птичка. Об этом мое моление к вечным звездам! Обыкновенно при переброске
ссыльные посылают телеграммы своим ближним, и те хлопочут перед Верховным
Прокур<ом> об оставлении. Если Вы, дорогая Варвара Николаевна, получите от меня
такую весть, то от моего великого несчастия прошу Вас — сходить тогда в
Камеру Прокурора - объяснить ему, что я уже был в Нарыме, теперь в Томске, и что
я и так скоро умру, так как непоправимо и тяжко болен! Но всё это немедля ни на час
после телеграммы, ибо на сборы времени не дается. Заявление во ВЦИК я вышлю
отдельно. Что делает Журавиный Гость? Как живет? В Томске есть кое-кто из милых и
тоскующих по искусству людей, но я боюсь знакомиться с ними из опасения, как бы
наша близость не была превратно понята. Приходил ко мне юноша с лирическими
великолепными стихами, но так как стихи были сплошь лиричны, по музыке, чувству,
краскам и славу изумительны, но я не сказал о них правды, а послал поэта в местную
газету, чтобы он был ближе к жизни. Очень меня волнует судьба Васильева, не знаете
ли Вы его адреса? Видели ли Вы что-либо из живописных работ у Толи? Не
припомните ли, какими словами он вспоминал меня? Он мне ничего не пишет, и адреса
его я не знаю. Очень бы хотелось написать Осипу Эмильевичу, но его адреса я тоже не
знаю. Что выдающегося в поэзии? Я ничего не вижу, а газет не читаю, ибо столичные
