когда яблоки 4 руб. десяток), но пока приветил только один Вы. Спасибо за это.
Спасибо и за обещанные книжки. У меня не только нет Верхарна, но никогда я и не
слыхал про такого. Нет и Львовой, да и Бальмонта, на-пр<имер>, я читал стихов пять-
шесть. Я бы много мог написать Вам про «бедность горемычную, к куску черствому
привычную», но всегда такие разговоры бывают похожи на жалобу и тяжелы для
людей, но все-таки не могу утаить от Вас, что в бедности писать стихи очень вредно,
как вредно и нехорошо играть в свайку, когда хлеб на корню, скотина не кормлена и
хворый дед просит подать «промочить горло». Мое же писанье, а особенно пребывание
в Питере очень похожи на игру в свайку, и я завсегда и кажинный раз казню себя за это
сугубо, даже больше, чем за то, что я носил полтинники в «Собаку», когда у меня
дома... Но про это «в следующем номере». Уж и так я Вам выкаялся, как никому, —
милый. Очень приятно, что моя книжка полюбилась Вам. Не слыхали ли, что говорит
про нее М. А. Куз-мин?
Кланяюсь я ему низко, кланяюсь и юноше, который при нем, -кажется, Юркун его
зовут, кланяюсь и Николаю Сталю, я писал ему письмо, но ответа не получил.
Посылаю Вам низкий поклон, жизнь Вам, деревенский поцелуй, алая кровь и ветер
с моря, возлюбленный. Адрес мой до февраля старый.
Николай Клюев.
79. В. С. МИРОЛЮБОВУ
Февраль 1914 г. Олонецкая губ.
Дорогой Виктор Сергеевич, нахожусь в великой скорби: у меня умерла Мама.
Былинщица, пе-сельница моя умерла — «от тоски» и от того, что «красного дня не
видела»... Тяжко мне, Виктор Сергеевич. Теперь я один со стариком-отцом, с
криворогой старой коровой, с котом Оськой, с осиротевшей печью, с вьюгой на
крыше... Неужели и у меня жизнь пройдет без «красного дня»? Помните, Вы у
Городецких пожалели меня — назвали бедным, - как въелась мадам Городецкая за это
на меня - стала Вас уверять, что я вовсе не заслуживаю таких слов, что я устроюсь
гораздо лучше Сергея. Какая холодность душевная! Сколько расчета в словах
оскорбить человека, отняв возможность возражать! Тяжко мне, Виктор Сергеевич.
Много обиды кипит у меня на сердце против Питера, из которого я вынес лишь
140
триковую пару да собачью повестку на лекцию «об акмеизме». Был ли у Вас второй раз
Леонид? Чем помнил меня? Вы находите хорошим стихотворение «Пушистые, теплые
тучи», мне бы очень хотелось, чтоб оно было напечатано. — Очень прошу Вас об этом.
Не помните ли, был ли отзыв о моих «Лесных былях» в «Заветах»? Очень прошу о
высылке Вашего журнала. Низко Вам кланяюсь. Жизнь Вам.
Николай Клюев.
80. В. С. МИРОЛЮБОВУ
Февраль (до 24-го) 1914 г.
Олонецкая губ.
Дорогой Виктор Сергеевич, только что отправил Вам письмо, сейчас же посылаю
Вам мою новую вещь — был бы счастлив, если бы она Вам понравилась. Сложена она
под нестерпимым натиском тех образов и слов, которыми в настоящее время полна
деревня. Перекроить эти образы и слова так, чтобы они были по плечу людям,
знающим народ поверхностно и вовсе не имеющим представления о внутреннем
содержании «зарочных», «потайных», «отпускных» слов бытового народного
колдовства (я бы сказал народного факиризма), которыми народ говорит со своей
душой и природой, — считаю за великий грех. И потому в этой моей вещи, там, где
того требовала гармония и власть слова, я оставлял нетронутыми подлинно народные
слова и образы, которые прошу не принимать только за олонецкие, так как они (слова,
наречие) держатся крепко, как я знаю из опыта, во всей северной России и Сибири.
Некоторая густота образов и упоминаемых выше слов, которая на первый взгляд может
показаться злоупотреблением ими, - создалась в этом моем писании совершенно
свободно по тем же тайным указаниям и законам, по которым, например, созданы
индийские храмы, представляющие из себя для тонкого (на самом деле идущего не из
глубин природы) вкуса европейца невообразимое нагромождение, безумное изобилие и
хаос скульптур богов, тигров, женщин, слонов, многокрылых и многоликих существ...
Вы знаете, дорогой Виктор Сергеевич, что с Вами одним я могу говорить так, потому
что не знаю никого из писателей, встречи с которыми имели бы для меня такой смысл и
значение, как встречи с Вами — недаром же и в последнюю встречу с Вами я просидел
у Вас 8 часов и всё думал, что 10 часов вечера, когда уж давно пробило 2 часа ночи. (Я
мучусь за последнюю встречу с нами, всё думаю, что Вы слышали от меня винный
запах и судили меня в душе, но поверьте, что я выпил вина по дороге к Вам - только
для того, чтобы не мучительна и недолговечна была ложь моя перед Вами, в случае
если привелось бы прибегнуть к ней.) Жду жадно ответа. Ваш искренний друг и
любящий ласково брат Николай Клюев.
Вещь, про которую я пищу, идет отдельным письмом.
81. В. Я. БРЮСОВУ
Дорогой Валерий Яковлевич!
Мне очень стыдно беспокоить Вас, но поверьте, что год разлуки с Вами для меня не
пустяки. Всё, что пережито мною в эту жуткую чародейную зиму, так или иначе
связано с Вашим образом, который живет во мне неистребимо. При прощании Вы
говорили мне, чтобы я сообщал Вам о себе, о своей жизни. - Живу я по-прежнему, т. е.
