Я оборачиваюсь.
— Они на главном озере?
Папа качает головой и смотрит в небо.
— Они все еще там, наверху. Сомневаюсь, что теперь они станут здесь зимовать.
Я прикрываю рукой глаза от солнца. Далеко в небе черные точки лебедей быстро летят по направлению к городу над руслом реки. Папин взгляд устремлен на другого лебедя: он медленно парит над заповедником, гораздо ближе, чем остальные. Он молодой, еще серый и небольшой. Может быть, самка. Она совсем одна. Отбилась от стаи. По тому, как медленно она кружит над землей, а потом опять устремляется ввысь, я понимаю, что она сбита с толку, не знает, нужно ли ей садиться на озеро. На какой-то миг мне приходит в голову мысль: вот бы и мне оказаться сейчас там, наверху, показать ей, куда лететь. Она вообще понимает, что ее стая улетает все дальше и дальше с каждым кругом, который она делает над озером? Я снова чувствую боль в груди. Не хочу сводить с нее глаз. Кажется, если я отвернусь, она упадет.
Папа направляется к небольшому озеру неподалеку. Он пробирается к зарослям камыша по берегу под проводами, к тому месту, куда упали лебеди. Я бегу за ним и хватаю его за руку.
— Мы должны посмотреть, Айла, — решительно говорит он. — Может быть, мы еще сможем их спасти.
Я не отпускаю папину руку, а он пытается стряхнуть меня, чтобы подойти к птицам. Я ищу глазами примятую траву — там лежат лебеди. Мне не хочется смотреть на них в таком состоянии, израненных, искалеченных. Лучше помнить их такими, какими они были до столкновения с проводами: как они летели, прямо и красиво, а на их перьях сверкал утренний свет. Но я знаю, что папа прав. Мы должны попытаться их спасти.
Папа тянет меня за руку, и я вижу, что здесь три птицы.
— Только три, — тихо говорю я. — Могло быть хуже.
Их белые мягкие тела покачиваются на воде, застряв в камышах между тропинкой и глубокой водой, перья намокли и отяжелели.
Папа снимает с шеи бинокль и передает мне. Он входит в воду.
— Вода ледяная… — начинаю я, но папа суровым взглядом велит мне замолчать.
Он делает резкий вдох, когда вода доходит ему до коленей. На поверхности плавают небольшие льдинки. Слышно, как его сапоги чавкают в илистом дне. Добравшись до первого лебедя, папа подтягивает его к себе и переворачивает.
— Мертвый, — говорит он.
Я вижу, как он сжал челюсти. Папа ненавидит все мертвое. Он любит то, что переполнено жизнью и энергией, как и он сам. Он продвигается вперед, к следующей птице, а я подхожу к кромке воды.
— Давай помогу.
— Нет. Тут правда очень холодно.
Первого лебедя прибивает к берегу. Наклонившись, я протягиваю руку и хватаю его за крыло. Подтаскиваю к себе. По низу длинной шеи идет глубокая красная рана от провода. Перья вокруг нее почернели и пахнут почему-то жженым пластиком. Я касаюсь пальцами груди лебедя. Он еще теплый, но сердце уже не бьется. Я отворачиваюсь, увидев мертвые, остекленевшие глаза птицы.
Папа осматривает второго лебедя.
— Мертвый, — бормочет он опять.
Он смотрит мне в лицо, проверяет, сильно ли я расстроена, а потом направляется к третьему лебедю. Этот меньше, чем предыдущие, и оперение у него серо-коричневое. Это молодая особь, наверное, он впервые летел на зимовку. Может быть, это брат той самки, которая кружила над заповедником. Как это несправедливо: он долго летел только для того, чтобы в конце так бездарно погибнуть. Папе пришлось зайти в воду по самые бедра, чтобы дотянуться до него. Ветер становится сильнее, камыши громко шуршат, я чувствую, что дыхание сперло.
— Пап, выходи оттуда, — говорю я, откидывая назад волосы, которые снова лезут в глаза. — Жуткий холод. Ты же можешь умереть.
Но он уже возвращается ко мне, таща по воде лебедя.
— Давай, помоги мне, — говорит он.
Он опускает руки под воду и поднимает птицу. Выходит на берег, и я протягиваю к нему руки. Касаюсь мокрых мягких крыльев. Лебедь тихо шипит. Я стараюсь не смотреть на обугленную рану на плече птицы и поднимаю руки повыше, чтобы крепче ухватить ее.
— Он жив, Айла, — шепчет папа. — Этот жив.
Папа несет лебедя через заповедник. Мне приходится бежать, чтобы не отстать от него. Одно крыло лежит поверх папиной руки. Оно как-то странно изогнуто: наверное, сломано.
— Он умрет, если мы оставим его здесь, — говорит папа.
Лебедь раскрывает клюв, как будто хочет ущипнуть папину руку, но даже на это у него не хватает сил. Кажется, он уже сдался.
— Куда ты несешь его? — спрашиваю я.
— Надо найти ветклинику… Что может быть открыто в воскресенье?
— Нужно отвезти его к дедушке.
Папа останавливается и смотрит на меня.
— Не думаю, что это хорошая мысль.
— Почему? Он живет в этой части города, и все оборудование до сих пор хранится в старом доме.
У папы раскраснелись щеки, тащить птицу очень тяжело. Он перехватывает ее поудобнее и стоит, размышляя.
— Он не станет лечить лебедя.
— Дедушка же в прошлом году помог соседской собаке, которую сбила машина. Он еще способен лечить животных.
— Он не захочет лечить его.
