Я слабее, чем хочется верить.
Между нами дубовые двери,
запечатанные на засов.
И к земле прибивают долги –
обещаний слои.
Помоги мне, пожалуйста, быть…
Не цепляться за каждое слово.
Чтобы, ладен и отполирован,
устоялся наш крохотный мир,
на фундаменте общего «да».
Лишь бы не опоздать…
(Опубликовано в «Литературной газете», №18, 2021 год)
Звездолет
февраля назойливые мухи
мельтешат в окружье фонаря
коченеют руки тонут звуки
расплетая гомон по ролям
нехотя вращается Земля
кажется совсем заледенела
и замедлив новый оборот
равнодушно в космосе плывет
распыляя споры взвеси белой
безымянный сонный звездолет
///
вихри галактической поземки
Млечный путь растянут за рукав
пышный ворох невесомой крошки
вечность вырезает на трудах
и на смуглых слюдяных окошках
вьет миров спиральные узоры
///
незаметно катятся века
лед расколот прорубь глубока
в толще беспредельного пространства
если сквозь нее перенырнуть
отыскать другой Кисельный путь
с холодом возможно распрощаться
но ведет планету снежный дрейф
мы на ней посажены на клей
бегство непосильная затея
скроемся в квартирах щелкнем газ
перепало каждому из нас
жалкое наследство Прометея
а когда истает этот сон
мы опять окажемся вдвоем
и глаза отвыкшие от солнца
несинхронно станем протирать
и закрыв февральскую тетрадь
небо акварелью разойдется
***
томно траурно тревожно
наползает темнота
наступает теснота
не приложишь подорожник
чтоб аорта переста-
ла цвести волнистым зевом
из которого на пол
изливается глагол
солным взваром недозрелым
засыпаю к четырем
поднимаюсь за-тем-но
и не много и не мало
ровно норму дотерпеть
это крошечная смерть
на плече скулит устало
плачь родная причитай
тают сонные недели
мы с тобою одолели
больше четверти листа
отведенного для марта
в календарном псалтыре
дзынь намоленная влага
в пыль и брызги на стекле
глянь соломенное небо
через облачный провал
через узкую прореху
в лоб меня поцеловал
тонкий лучик и пропал
тошный вой затих к рассвету
где ты милая
ушла
***
От привокзальной и до обеда –
седьмой вагон.
Ты полон небом, как брюхо хлебом,
глумится сон –
клубит и манит туманом дальним.
Колесный пульс
гремит по венам, прядет пределы.
«Я не вернусь?»
А после душный прогоркло сальный
плацкартный транс
увяжет плотно
и тех, кто в профиль,
и кто анфас,
в тяжелый морок
поездной исповедальни.
Польются тайны конторских схваток,
боев в быту…
потом наедут на мирный атом
и отойдут…
про медицину, про гороскопы
и про властей…
А ты не лезешь, лежишь на полке
блюдешь дисплей –
он глухо черен, никаких вестей.
Наутро тошно, наутро зябко,
привстать, вздохнуть.
Вот с боковушки сошли две бабы.
Успеть к окну!
Завоевав бесхозный столик,
прикупишь чай.
Рассвет прохладен, ветрами болен.
Унылый час.
До горизонта в несвежих складках –
седая степь,
а горизонт дымит украдкой –
пустынно сер…
К стеклу прижмешься,
и посмотришь вверх –
ты станешь бледен, а, может, светел,
допьешь до дна.
Повдоль железки, в точь как по рельсам,
по проводам
стремглав несется не то карета,
не то «стрела»,
а в ней – весна.
***
Мартовский вечер – время вина и сказок,
Время давать взаймы и вести ликбез,
Время вербальных войн и несмертных казней,
Время холодных рифм и шипящих красок,
Прямо в ладони капающих с небес.
Из облаков по слогам прорастают башни,
стяги хлопчатые киноварь залила.
В лужу пикирует аэроплан бумажный,
шаркнув по уху задумчивую дворняжку,
чуточку одуревшую от тепла.
Прячется солнце, воздух звенит и стынет,
бабушки с лавок снимаются по одной.
С опережением плана соленым дымом
тянет из частного сектора. И чернила
медленно расплываются за окном.
(Опубликовано в «Литературной газете», №18, 2021 год)
***
Простынет мир, простым карандашом
набросанный на скрутке папиросной,
и скомканным останется не познан.
А человек натянет капюшон,
сбежав от производственных вопросов,
проектный план откатится к компосту
и оттого не будет завершен.
Посмотришь незадачливому вслед –
творец творца узнает издалече –
кого-то лечит, а его калечит
попытка созидания вовне.
Ссутулив заострившиеся плечи,
он глубже втянет непогожий вечер,
проигрывая в классовой войне.
Ты свиток папиросный развернешь,
и распадется сотня измерений,
поднимутся престольные ступени,
закружит изначальный хоровод
гармонии пречистой и блаженной.
Но в этом ликовании нетленном
так ничего и не произойдет.
Ты видишь каждый неумелый штрих,
как оборвался он и как возник,
чудных зверей и птиц, цветные степи.
Как всем хотел, по правде и уму,
раздать по усмотренью своему
удобный инструмент и легкий жребий;
посеять звезды, что крупнее нет,
как высаженный в небо горицвет;
на каждого и радуги и хлеба…
Хотел он и почти придумал как,
но места для себя не отыскал
в исправленной редакции Вселенной.
От злости бросил на земь и ушел.
И это был его свободный выбор.
Не съедут мирозданческие глыбы,
и сущего громоздкий ледокол
не стянется в зрачок полярной рыбы,
которая надтреснула на сгибе,
рванув в глубоководный произвол.
Ты распростаешь бережно эскиз,
как бабочек сажают на булавку,
едва касаясь, упакуешь в папку
под грифом «Предпоследний компромисс
потерянных». Свернешь на юго-запад.
А эта неразыгранная ставка
уйдет в джекпот для тех,
кто не сдались.
Первый
1
Пока он выходил на свой невозможный взлет,
женщины где-то развешивали белье,
