— Дорогие товарищи! Уже шестой год, как победила революция в России. В нашей Танну-Туве — уже третий год. А живем все по-старому. У наших нойонов остались прежние права. Их люди, как прежде, трясутся над своими шишками и чинами! А с народом, как в старину, расправляются по черному закону маньчжурского хана — секут и калечат. Два года назад был Первый Великий хурал нашей партии. На том хурале бедняки-араты выбрали Центральный Комитет. Мы послали в хошуны и сумоны гонцов. Баи хватают на дороге и убивают наших гонцов. Налоги и разные пошлины баи платят не по доходу, а по дымовому отверстию в юрте, как беднейшие араты. Дальше так нельзя. Пришло время разлучиться со старыми порядками. Теперь мы можем освободиться полностью, как уже освободились все народы России…
По степи пронеслись приглушенные далью голоса — возгласы одобрения. Так по вершинам рощи вдруг прошуршит листва, разбуженная порывом горного ветра.
К столу протиснулся старик арат с косичкой. Я узнал знакомого. Это был Ензук, у которого я провел несколько дней, когда ездил в нижние хошуны.
Ензук стал обстоятельно рассказывать, как аратам живется в новой вотчине Сонам-Баира, вспомнил, как он, Ензук, с товарищами работал на извозе в Саянах, на реке Ус, и еще дальше, в далеком Минусинске.
Мои глаза старательно провожали Ензука, а Кюрседи уже предоставил слово кому-то другому. Вместо Ензука в большой круг вошел князь Буян-Бадыргы. Самый богатый и властный нойон, гроза Хемчикских степей.
Чиновники вскочили. По старой привычке подобострастно улыбнулись, нагибаясь и простирая руки:
— Помилуй нас…
— Я думаю… — заговорил князь, и в голосе его зазвучало сострадание хувулгана [66], отвечающего за глупость и грехи людей, — думаю, гражданин Оюн Кюрседи и другие что-то слышали, хотели понять, но не поняли. Они не виноваты — у них глаза слепые. Они не читают, не пишут, а хотят участвовать в политике. Подумайте, — управлять независимой республикой. Говорят: партия. Сказать правду, она действительно лишняя. Непонятно, что ей делать. Пришлось на время распустить. Ну и что тут страшного? Будет нужна — опять восстановим. Это в наших руках. Еще говорят: шаагай, наказания. Да разве можно без шаагая? Если воспретим шаагай, то чем тогда учить разных воришек? Головные уборы с различием тоже нужны. А то как? Без них чиновников не отличишь от аратов. Разве меня можно смешивать с моим подданным? Теперь о налогах… Они тяжелы, это верно. Апричина где? В партии. Когда партию закроем, расходов будет меньше, налоги сократим. Так я думаю, господа. — Буян-Бадыргы кончил.
А у стола уже раздаются речи черных аратов, желающих мирно жить и управлять государством без шаагаев и без нойонов.
Десять человек выходили в большой круг Великого хурала. После них взял слово Оюн Кюрседи — председатель. Склонил голову набок и сказал застенчиво, как в первую встречу со мной:
— Говорят, мы неграмотные. Ничего не поделаешь. Понемножку знакомимся с монгольскими и русскими буквами. Тут у меня записано, что предлагали товарищи от западных и восточных хошунов. Разрешите прочитать.
Оюн Кюрседи читал свободно, но куда тише, чем надо читать на хурале, где потолок — синее небо, а стены — далекие горы.
Люди притихли…
— Второй Великий хурал Народно-революционной партии Танну-Тувы постановляет: считать партию восстановленной; запретить шаагай и другие пытки; отменить знаки различия на головных уборах чиновников!
— Как смотрите, граждане? Верно? Если верно, проголосуем, как по новому порядку положено, поднимем руки.
Кюрседи поднял руку вместе с бумагой, которую он читал. Мы подняли руки вместе с шапками. Кругом торжественно вскинутые руки делегатов и гостей Великого хурала. И шапки, шапки разных фасонов и цветов — остроконечные и плоские, с козырьками сзади и с козырьками спереди, старые и новые, летние и зимние. Кюрседи улыбнулся.
— Предложение принято…
Кюрседи поднял и опустил руку.
— Восстановлена революционная партия Танну-Тувы. Кто хочет вступить в партию, пусть останется.
И тут же Кюрседи обратился к сановным гостям:
— Чиновники должны сейчас, не уходя, сдать головные уборы. Вернувшись к себе, первым делом немедля собрать и свалить в огонь шаагаи, манзы и прочие орудия пыток-наказаний, которыми вы, и ваши отцы, и деды, и прадеды терзали живое тело аратов.
Закипела степь. Народ загудел, как перенесший лютые морозы улей.
Сановные гости понесли к столу головные уборы с шишками. Мне казалось, что они подают пироги-пампушки с бутончиками — с сахаром-изюмом — и низко кланяются.
Мы с Пежендеем танцевали в сторонке, распластав руки:
«Несите, гости! Валите в кучу! Вашим шапочкам больше не шуршать — не звенеть!»
