Нижнее белье у Инны было отменным. Похоже, что она предпочитает все самое лучшее. Наверняка ее возлюбленный не менее эффектный — широкий, высокий, с ослепительной улыбкой. Григорьев застегнул на ее спине замок, слегка коснувшись подушечками пальцев атласной кожи. Разумеется, делать этого было нельзя, потому что по коже зябко и колюче пробежал ток.
Инна оделась, собрала волосы в пучок и воткнула заколку — последний штрих удался на славу, подчеркнув и без того идеальную форму ее головы.
— Я с вами договаривался на один сеанс?
— Да, — безразлично пожала плечом Инна и подтянула к себе махонькую изящную сумочку из черной кожи, как бы подчеркнув, что если нет больше работы, то она может отправиться по своим делам.
— Вы не будете возражать, если мы продолжим наше сотрудничество, скажем… на неделю! Инна выглядела слегка растерянной:
— Даже не знаю, что вам ответить, — наконец заговорила девушка. — Дело в том, что следующие два дня я должна быть на презентации и там мне должны неплохо заплатить.
— Хорошо, сколько вам обещали?
— Ну-у, за два выступления где-то восемьсот долларов. — В ее голосе прозвучала трудно скрываемая гордость.
— Да, хорошие деньги, — согласился Григорьев. — И сколько вы там пробудете?
— Скорее всего полных два дня. Таковы условия договора.
— Так вот, я вам обещаю, за каждое позирование вы получите от меня по тысяче долларов, и это займет у вас куда меньше времени, чем презентация. — В глазах Инны проглядывало сомнение. — Так вы согласны?
— Пожалуй, да.
— Вот и отлично. А теперь давайте попьем с вами чайку.
В дверь постучали.
— Секундочку, — произнес Григорьев, виновато улыбнувшись.
Дверь неожиданно распахнулась, грохнув о стойку-вешалку, стоявшую в проходе. Обвешанная со всех сторон одеждой и халатами, стойка покачнулась и, застыв в неустойчивом положении секунды на две, рухнула, разбив глиняные кувшины, стоящие на полу.
— Какого черта ты здесь делаешь?! — заорал вошедший человек, хватая Инну за руку. — Ты спала с ним?
— Оставь меня! — попыталась освободиться Инна. Григорьев отложил в сторону карандаши, повернул картину изображением к стене и голосом, от которого веяло льдами Антарктиды, произнес:
— Молодой человек, воспитанные люди, прежде чем заходить в чужое помещение, во-первых, спрашивают разрешения, а во-вторых, здороваются. Вы не сделали ни того, ни другого. И поэтому прошу вас убраться вон, потому что это моя территория. Вы меня ясно поняли?
Захар отпустил Инну и недоуменно посмотрел на Григорьева. Так поглядывает верблюд на кучу навоза, неожиданно возникшую у него на пути: сверху и неприязненно. Решалась нехитрая задача: пнуть его с досады копытом или, не заметив, перешагнуть и величественно проследовать дальше.
— Ты чего, дядька, не в настроении, что Ли? Это моя Девушка, и я хочу спросить у тебя, что она здесь делает!
Григорьев перевел взгляд на Инну, как бы спрашивая у Нее — нужно ли из этого посещения делать тайну, и, не обнаружив в ее лице одобрения, заговорил, стараясь остудить незнакомца мягким тоном:
— Она ничего такого здесь не делает, молодой человек. Давайте присядем и поговорим с вами спокойно, без этого размахивания пальцами у меня перед лицом. Я этого просто не переношу. Садитесь сюда. А вы, девушка, идите.
Инна что-то хотела сказать, но, посмотрев на Захара, напряженного и взъерошенного, дернула плечом и, защепив носком туфли глиняный черепок, вышла.
— Ну, что ты хотел сказать? — сквозь зубы процедил Захар, поворачивая рисунок, стоящий у стены.
Григорьев заметил, как в глазах парня неприятной волной вспыхнула злоба. Художник, усмехнувшись, поставил эскиз на место и спросил:
— Теперь тебе надо что-то объяснять?
— Кто ты?
— Я художник. У вашей девушки потрясающая фигура. Хочу сказать откровенно, я вам завидую. Она натурщица от бога, каждый художник мечтает именно о такой модели, чтобы она была незакомплексованной и одновременно чистой. Вы думаете, каких женщин мастера Ренессанса писали на фресках в храмах?
Обыкновенных девушек. Так вот, ваша девушка из таковых. Для меня это большая находка. Сейчас я рисую картину… одиннадцатый век. По замыслу моя героиня — киевская княжна. Полонянка… Имеет точно такую же стать. Как вас зовут?
— Захар.
— Меня же Кирсан Андреевич. Художник с тридцатилетним стажем. Так что поверьте мне, я понимаю толк в женской красоте.
Захар неожиданно обмяк.
— Ты мне скажи только честно, Кирсан, ты ее имел? Григорьев неожиданно расхохотался, победно закинув подбородок, поросший реденькой черной щетиной.
— Ты это серьезно? — перешел Кирсан Андреевич на «ты».
— Какие тут могут быть шутки.
— Почему-то всем обывателям кажется, что художник непременно должен переспать со своей натурщицей. Как же это так, пишет голую бабу, и у него совершенно ничего не ворохнется? Представь себе, что это действительно так. Я ничего не чувствую. У нас определенный настрой: я восхищаюсь красотой только глазами и никак не реагирую телом. Сам посуди, как я смогу рисовать, если я буду возбужден? В этом случае меня станет волновать только собственная эрекция.
