Усольцев едва не расхохотался, когда девушка, мгновенно приняв предложенную игру, отозвалась томным голосом профессиональной склочницы:
— Непременно, Владимир Андреевич, — и, слегка поигрывая широкими бедрами, устремилась по аллее.
— Вы из конторы? — стараясь оставаться равнодушным, спросил Круглов.
— С чего вы взяли?
— Держитесь как-то по-особенному.
— Боюсь, что я вас разочарую. Я вовсе не из конторы. — От майора не ускользнуло промелькнувшее в темно-серых глазах облегчение. — Я из Отдела по борьбе с организованной преступностью.
— Вот как… — Голос Круглова сделался добрее. Было заметно, что он хотел расположить к себе своего нежданного собеседника. — Чем я могу вам помочь… так сказать, родным органам?
Беспокойство в глазах Владимира Андреевича не исчезло, просто спряталось за радушную оболочку.
— Может, присядем? — показал Виктор на скамеечку в двух шагах.
Усольцев сел раскрепощенно, закинув ногу на ногу, вольно скрестив руки на груди. Круглов расположился поаккуратнее, подобрав ноги под лавку, как и подобало при общении со следователем.
— Спрашивайте. Я вас слушаю.
— В каких отношениях вы были с Иваном Степановичем Федосеевым?
Круглов непроизвольно выдохнул:
— Бог ты мой! Кто бы мог подумать! Ведь не далее как позавчера созванивались. Как же все это нелепо!
— О чем это вы? — не понял Усольцев.
— Как о чем? — непонимающе пожал плечами Круглов. — Вы ведь сами только что сказали, что был… Майор оставался серьезен:
— Вы меня не так поняли. С ним все в порядке. Меня интересует, в каких вы с ним отношениях. Кажется, вы были друзьями?
— Ах, вот оно что, — облегченно вздохнул Круглов. — Почему были?.. Мы с ним и сейчас друзья. Представляю, что вам могли о нем наговорить. — Академическая бородка гневно дрогнула. — Такие люди, как Иван Степанович, умеют дружить! Ради друга способны отдать последнюю рубаху. Вижу, что не верите, — посмотрел он на Усольцева. — А напрасно! Конечно, вам говорили о том, что он гуляка, пьяница. А кто нынче без греха! Вот вы, скажите мне откровенно, сами-то выпиваете?
— Ну, бывает… когда случай какой-нибудь.
— Вот видите! Служить в таком месте и не расслабиться — так это же уже через год инсульт получишь. А смелости он отчаянной и не раз это доказывал.
Такие люди, как он, в генералах должны ходить, а Ваня всего лишь майор. И знаете почему?
— Просветите.
— Потому что прогибаться не умел! — с жаром отозвался Круглов. — Рассказать вам случай, который покажет, что за человек Иван Степанович?
— Расскажите. Может, закурите? — вытащил Виктор Евгеньевич пачку сигарет.
В глазах Владимира Андреевича промелькнуло нечто похожее на сомнение, после чего он не без сожаления произнес:
— Уже год не курю… Держусь!
Подержав секунду пачку, Усольцев засунул ее обратно в карман.
— Это было в Тобольске. Лет пятнадцать назад. Там зэки зону разморозили, охрану разоружили, взяли несколько заложников, требования свои выдвинули…
— А что за требования? Круглов скривился:
— А какие у них еще могут быть требования? Хозяина убрать. Жранина чтоб была до пупа, посылки каждую неделю, в общем, сплошное послабление режима, — махнул рукой Круглов, — а зэки, как только почувствуют слабину, так сразу на шею начинают садиться. Им кулак нужен. Начальник караула с ними на переговоры вышел, так они его заточками закололи. Хотели уже спецотряд посылать, чтобы он по-своему с ними поговорил. В этом случае жертв было бы не избежать. Сами понимаете, колония почти вся в их власти, автоматами завладели, я уж не говорю про ножи и заточки, которые у любого зэка в каждом кармане. Так вот, Ваня вышел один и договорился с блатными. О чем он там с ними говорил, не знаю, а только заложников они выпустили и оружие сдали. За такое дело к ордену представляют, а его в знак благодарности сунули в какую-то дыру, где он и дослуживал. А знаете почему?
Разговор получался интересный. Усольцев поймал себя на том, что поигрывает зажигалкой, и, отправив ее в карман, спросил, пряча интерес:
— Почему?
— А потому что хозяин колонии Ивана Степановича по-настоящему испугался! У самого-то у него кишка оказалась тонка, чтобы вот так к озверевшим заключенным выйти. Хотя должен был. Сам кашу заварил, сам, будь добр, и хлебай ее, пока щеки от усердия не треснут. А вместо того, чтобы попытаться хоть как-то конфликт загасить, он все это время пропьянствовал. И вы будете возражать, что Иван Степанович герой? Поверьте мне, настоящий герой, я-то уж его лучше знаю, чем вы.
Федосеев и в самом деле представлялся сложной личностью — с одной стороны, пьяница и бабник, а с другой — готов рисковать собственной жизнью, чтобы вытащить заложников. Вот только что он такого сказал блатным, что они враз людей отпустили? Как известно, блатные — народ очень несговорчивый.
— А правду говорят, что он водил дружбу с ворами? Владимир Андреевич подозрительно посмотрел на Усольцева:
— А вы часом меня не пишете?
— Хотите убедиться? — Майор охотно распахнул полы куртки. — Можете пощупать, если не верите.
— На документик ваш не помешало бы взглянуть.
— Пожалуйста, — отстегнул клапан на куртке Усольцев.
