Пашозеро я проехал ходом, свернул в деревню Чога, отпер замок в избе, на берегу одноименной речки, пустил собаку в избу. То есть сначала привязал ее к изгороди, чтобы выгулялась, после — в избу. Взял топор, порубил рухнувшую изгороду, затопил в избе железную круглую печку. Принес трехлитровую банку сливового сока с мякотью, купленную по дороге, предложил собаке подкрепиться этим нектаром (и сам подкрепился). Собака сунула нос в миску, отошла в сторону, посмотрела на меня с обидой. Вот ведь, малину ест за милую душу, а сливой побрезговала.
Изба-то в Чоге моя, мной купленная в совхозе у Соболя. Третья моя изба. Как ни крути, а в брошенной деревне жить скучно. Чога — пока живая.
Постучали в дверь:
— Можно к вам? Это я, ваш сосед, Михалевич Дмитрий Семенович, доктор технических наук. Мы с вами встречались у Игоря Большакова, помните?
— Помню, помню, как же.
— Прошу пожаловать к нам на ужин.
— Покорно благодарю.
Жена доктора наук подала на стол большую сковородку с жареным мясом.
— Извините, — повинился доктор наук, — позавчера я убил медведя. Это — медвежатина.
Поели медвежатины. Речь зашла о моей собаке.
— А мы уже все знаем про вашу собаку, — сказал Дмитрий Семенович. — И хозяина ей нашли. Хороший парень Митя, сантехник.
Медвежатины хватило и нам, и собаке Песси. Ночью она долго пережевывала медвежье мясо, впервые в жизни. Едва ли еще когда попробует.
Я тоже не спал, лежал на разостланном на полу плаще, грел ноги о печь.
Утром приехал сантехник Митя, на мотоцикле с коляской. Я описал ему все превосходные качества его будущей собаки.
— А что, сучка? — спросил Митя.
Отрицать этот факт я, естественно, не мог.
— Я думал, кобель, — сказал Митя.
В избе повисло молчание.
Я пережил внутренне примерно то же, что когда-то, бывало, снесешь рассказ в журнал и ждешь: возьмут, не возьмут. Хотя тогда так остро не переживалось.
Митя молча снял с шеи собаки мой самодельный ошейник, надел свой, приготовленный, вывел собаку на поводке, усадил в коляску и — лататы.
Теперь что же? Теперь до нового лета.
Однажды в Бомбее. Чухари уперлись. Разбомбили озеро. Вечером в Афинах. «Свобода» по ночам. Первая дама Польши. Ни пуха ни пера. Земляничная поляна. Маша-почвенница.
Вчера пришел домой, в мою избу, в Нюрговичи.
Плыл в байдарке по Озеру, было чувство, что так и не отрывался надолго от этих вод, от моего Большого озера. Между тем минул год. Где я был в этот год, что со мною сталось? Сколько наговорено слов, простояно в очередях в кулинарии на Невском проспекте, не встречено рассветов, не увидено закатов, предпринято ухищрений?! Я предавался борьбе, как все народонаселение нашего Отечества, умерщвлял нервные клетки, без всякой причины предавался унынию, без повода ликовал... Озеро наполнялось дождевой водой, в сушь опадало, на солнце лучилось, под тучами хмурилось. Озеро подавало надежду всякому, кто к нему обращался лицом и душой. И я вернулся к Озеру, сел в лодку, поплыл, не оставляя за собою следа. Вспомнил, что человек создан для счастья, как птица для полета. Наблюдал в небе птицу — главную птицу здешних мест: ястреба (коршуна); как он лежит распластанными крыльями на нисходящих потоках эфира, вкушает счастье полета. Плывя по Озеру, я предавался счастью моего плаванья. Это — мое, доступное счастье; к другому не применился, не соответствую.
Счастье возвращения домой охватило меня, едва я отодрал топором доски, прибитые поперек входа, вошел в избу, прозябшую за год, ни разу не топленную. На дворе было ведрено, жарко, по-вепсски жарко — в меру. Все умеренно тут у нас, на Горе, но достаточно для счастья — тоже в меру.
Мой друг в Усть-Капше Иван Текляшов сказал:
— Брусника сей год мелкая будет. Грозы нету дак. Брусника крупная бывает от грозы.
В Корбеничах в магазине теперь командует Михаил Осипович, пекарь. Он и печет хлебы, и «продавает» (так говорит Иван Текляшов: «продавает»). Он «продавает» также сигареты самого низшего сорта — «Рейс» — по колбасному талону. У меня сохранился колбасный талон за июль, в июле я не побаловал себя «колбасным изделием». Сегодня 31 июля, надо садиться в лодку, плыть за этим благом — сигаретами «Рейс», эквивалентными колбасным изделиям. Завтра будет поздно. Карточки на продовольствие постоянно напоминают о невозвратности прожитого дня, тем более месяца: не получил — и останешься с носом. (Слово «отоварился» я пережил в войну и после — худое слово, не выговаривается, как, скажем, «санобработка»).
