Дело сделано. Наметилась трещина... А в это время в других избах, апартаментах, интерьерах, госдачах другие женщины отговаривали или благословляли своих мужчин стать по эту сторону или по ту. Некоторые из них ложатся на пороге: «Не пущу!» Все решится не в Белом доме, не на Лубянке, не в Форосе, не на Старой площади, не на баррикадах, а в четырех стенах, в семейных или внебрачных ячейках. У мужиков выработано спасительное правило: выслушай женщину и сделай по-своему. Но и мы, нечистая сила, не дремлем: женщины — наш контингент.
Беглый выключил приемник, стал строг:
— Надо ехать. А то приедешь, а там другая эпоха, другая страна. Спросят: «А ты откуда явился, папаша? Чтобы тебя здесь в двадцать четыре часа не было!»
— Ты-то как раз еще пригодишься, — польстил Беглому Гость. Беглый насупился.
— Мне что-то эти ребята не нравятся. Дрожащие твари. Опять какой-то скверный анекдот. Я не хочу ни с кем из них нравственно обниматься. Собирайся, поехали.
Признаться, такой прыти я от Беглого не ждал. Ладно, ехать, так ехать. Я даже не стал раздувать встречный ветер, разок дунул, для полноты ощущения. Синее-синее небо вдруг налилось слезами дождевыми, от крупных дождин поверхность воды будто заискрила. Радуга восстала, как триумфальная арка, на эти штуки я мастер. Беглый греб тихо, задумывался, перекуривал. Гость тоже курил, воздыхал:
— Этого никто никогда не видел. Только мы. Специально для нас. (Истинно так). Посмотри, как все быстро меняется, какая феерия, как все значительно, серьезно...
В последний гребок Беглый вложил всю свою силенку, весло хрустнуло пополам. Не надо, голубок, не гони, не рыпайся, посмотри в лицо нашей природе, отраженное в лоне лазоревых вод. В ней есть любовь, в ней есть язык... А там что, куда ты несешься? Но он уже впал в некую оголтелость гонки, безо всякой надежды на приз. На то и Беглый.
На берегу побежал заводить машину, а я ему высунул из травы наперерез черную кошку. Есть в моем зверинце одна такая, идеально черная, с черным носом, с лоском в шерсти, с зеленоватыми выразительными глазами, с пушистым фосфоресцирующим хвостом. Кошка дорогу Беглому перебежала, они обменялись взглядами... «Грубая работа, Леший, — попенял мне мой старый клиент. — Зачем такая аффектация — черной кошке дорогу перебегать?»
Ну, что же, у нас своя рутина. «Вас предупреждали, а вы…». Паром оказался на той стороне. Беглый обежал край Озера, подергал трос; кишка у него тонка в одиночку перетянуть бандуру на тот берег. Озеро наше большое, вода в нем темная, к осени тяжелеет; других путей с нашего Берега на ту сторону нет; каждый сам себя тяни на пароме, дожидайся попутчиков. За то мы с Беглым и любим наш Берег, кукуем на выселках, любо-дорого.
Паром я придержал на той стороне, пришлось Беглому с Гостем ночь провести в машине. Утром переправились с мужиками. Беглый гоголем за рулем сидит, Гость о чем-то оживленно воркует, будто благополучная пара едет с дачи домой. Вполгоры над Харагеничами въехали... Тут я увязил Беглого тачку по уши в осклизлую глину... Еще и железяку в брюхо воткнул — чью-то полетевшую рессору: Харагинская гора усеяна останками автотранспорта.
Колея на горе одна... Приезжали грузовики сверху и снизу... Торить другую колею никто не решался — мертвое дело. Мужики подходили, приседали на корточки орлами, подолгу смотрели, качали головами; ничего не сказав, уходили. Что тут скажешь, не повезло, так не повезло. Один, молодой, высунулся: «Чего стоишь? Бери лопату, откапывайся».
Беглый взял лопату, но я уже высушил глину, превратил в камень.
Захрясшие на горе мужики (прервалась артерия в округе) смотрели на дело с фатальной непричастностью, как если бы смыло паводком мост или случился обвал, а мы ни при чем. Вяло обменивались информацией, как о чем-то постороннем: в Москве Ельцин держит верха, в Питере Собчак, коммуняки накрылись. Приполз дорожник на гигантском бульдозере, присел орлом, посмотрел, плюнул, выматерился и уполз.
Беглый сказал Гостю:
— Вон автобусная остановка. Через двадцать минут автобус. Ты можешь уехать, вечером будешь дома.
Последовала пауза — испытание на разрыв; все натянулось: в государстве переворот, в округе прервалась артерия, на горе ропот сверху и снизу; посередке меж двух ропотов два человека в железной коробке, он и она... Неординарно задумано, лихо исполнено, а? На то я и Леший, все сделал путем — для раскола, распада и чтобы мордой в грязь... Можно было мне умывать руки, пусть хэппи-энд сочиняет мой сменщик Ангел-хранитель, как раз ему заступать...
— А как же ты? — сомневался Гость. И тотчас решился: — Я остаюсь с тобой.
Беглый не понял, во благо это или в обузу. Но освещение переменилось. Приехал на «козле» посланник Соболя (Соболю доложили), проторил колею, выдернул Беглого; поддомкратили, вынули железяку... По бровке, на большом газу, при большом скоплении зрителей, с сидящим рядом оцепеневшим Гостем, рыча мотором, Беглый вырулил на вершину... Здесь я учинил ему последнюю маленькую пакость: порвал ремень вентилятора — мотор завизжал, как ударенная машиной собака Ивана с Марьей...
