— Антон, насколько я понимаю, круг мест, где ты можешь отдыхать или работать, сильно ограничен.
— У меня есть разрешение находиться на любой планете внешнего и внутреннего кольца.
— Повтори.
— Лисс, у меня нормальное удостоверение личности — земной паспорт без ограничений. Жить я могу где угодно. Но найти работу, не имея возможности предъявить никаких документов ни об образовании, ни о том, чем я занимался раньше… это из области антинаучной фантастики. Поэтому и обращаюсь.
— От тебя с ума можно сойти. Где ты достал паспорт?
— Не скажу. Не поддельный, не бойся. Даже с твоим уровнем допуска ты будешь видеть в компьютере, что он чистый. Антон Брусилов, Волгоград, год рождения…
— Обалдеть! И о чем только думают спецслужбы Конфедерации?
— Ну, во всяком случае не о том, чтобы меня трудоустроить. Но если бы я оказался под твоим присмотром, кое-кто был бы счастлив, как полагаешь?
Лисс полагает, что на месте слова «присмотр» она предпочла бы видеть выражение посильнее. А еще она очень любит свою голубую планету, плеск волн под байдарочным веслом на Ладожском озере, разноцветный песок греческих островов, высокие канадские ели, ровные прямоугольнички полей и пыльные гребни гор в иллюминаторах кораблей, взлетающих с главного космодрома в северном Китае… И даже осознание того, что здесь, на Анакоросе, под ее ответственностью несколько тысяч детей и тинэйджеров из разных концов Конфедерации, не перевешивает. Она готова присматривать, трудоустраивать — все что угодно, только за пределами сектора. Только подальше от своих байдарок и елочек. Подальше от своих.
— Знаешь что? Я вожу глайдер настолько же плохо, насколько хорошо стреляю. А ты, наверное, ас. Хочешь быть моим кучером?
— Попробуем. Хотя я предпочел бы что-нибудь более тихое, незаметное.
— Например?
— Сажать цветочки. В твоем элитарном колледже ведь есть клумбы?
Не услышав ответа, Антон повторяет:
— Клумбы. Это такие круглые. Или не круглые. Где анютины глазки.
— Ойееей, — Лисс тихо сползает со стула. — Цветочки… Анютины глазки, говоришь? Розочки?
— Можно и розочки. Пионы. Гигантские флоксы с Фрингиллы. Зимостойкие аппанские блиациты. Леглезии с Делихона, знаешь, такие, с мясистыми стеблями и бордовыми листьями. Страшно декоративные.
— Ага, такие декоративные, что страшно. Только не леглезии. Они одуряюще воняют по вечерам.
— Ну, вот и договорились. Только не леглезии. У тебя будут самые лучшие клумбы во всей Конфедерации.
— Тон, а откуда это — любовь к цветочкам?
— Я всегда обожал копаться в земле. Всеми четы… фибрами своей души.
— Нет, фибрами души в мою землю лазить не надо. Здесь есть всякое правильное оборудование.
— Вот и ладно. Я завтра приеду, — бодро выдав эту фразу, в конце ее Тон добавляет куда менее решительно. — Да?
И Лисс только теперь понимает, что ему действительно некуда деваться.
— Да, Тон. Цветочки и глайдер. Жду.
Тон губами берет у нее с ладони таблетку, шумно запивает водой из протянутого Лисс стакана.
— Ты как?
Зачем я спрашиваю? У человека с нормальным самочувствием не бывает таких кругов под глазами.
— Среднехреново. Роюсь-роюсь в этих цветах, все ничего, вдруг — бац, земля плывет перед глазами. Все-таки не до конца они меня зашили…
Это повторяется сначала каждый месяц, потом — каждую неделю.
— Лисс, голова кружится. За пульт мне сегодня садиться нельзя, — Тон стоит, прислонившись к зеленому боку глайдера, и вид у него совершенно безрадостный.
— Тебе становится не лучше, а хуже, — так же нерадостно констатирует она. Она уже подняла на ноги и притащила на Анакорос всю земную медицину, включая собственных родителей. Но даже отец Лисс, лауреат всех мыслимых и немыслимых премий, только недоуменно покачал головой: «Все показатели у него в норме. Физически он здоров как бык. Откуда эти приступы, не знаю, уволь, детка моя, и не позволяй ему садиться за пульт глайдера. Мы тебя любим».
А через пару дней после отъезда доктора Ковальского правая и левая рука Лисс по управлению школой — Айрас и Кателла — в конце еженедельного закрытого совещания «на троих», на котором, как всегда, решались самые судьбоносные вопросы жизни вверенного попечению Лисс учебного заведения, встали из-за стола, попрощались, дошли до двери, нерешительно потоптались, вздохнули, повернулись на сто восемьдесят градусов, вернулись за стол и попросили их выслушать.
Айрас и Кателла были мужем и женой, абсолютно надежными ребятами, однокурсниками Лисс и совершенно неразлучной парой, хотя внешне этого нельзя было и предположить. К каждой встрече выпускников им приходилось придумывать новые остроумные ответы на традиционный вопрос: «Айрас, ты по-прежнему носишь Кателлу в кармане?»
