Чудо ситийской военной техники действовало просто и эффективно, хотя и выглядело незатейливо: черная пластиковая коробочка «без окон, без дверей», дистанционно соединенная с энергетическими аккумуляторами огромной мощности. Нажатием на кнопку оператор, находящийся за тридевять земель от прибора, активировал гравитационную сеть: матрицу пространства, обладающую разными гравитационными свойствами в каждой клетке. Дополнительными преимуществами служило то, что сеть была невидима и накидывалась мгновенно. Чтобы убрать ее, следовало «достать» оператора.
Мало того, что коробочка делалась из почти непрошибаемого эбриллита — ее разрушение приводило, как и следовало ожидать, к мгновенному свертыванию сети, при котором высвобождалась неистовая энергия, ранее неравномерно рассредоточенная по клеткам матрицы. Гравитационные волны сталкивались, пересекались, разметывая людские тела, машины и механизмы — все, что ни попадалось на пути, в клочья. И ничего не надо сбрасывать, в отличие от бомбы, не надо заранее минировать и бдеть, чтобы вражеские шпионы не выкрали схему минного поля. Нажал на кнопку, сам находясь в безопасной дали, и наслаждайся полученным результатом. И можно повторять сколько угодно раз: вкл-выкл, вкл-выкл — пока работают расположенные опять же на безопасном расстоянии аккумуляторы.
Конфедеративные генералы пробирались между кучами искореженного железа, качая головами, рассматривали то, что осталось от боевых делихонских роботов, считавшихся последним словом военной техники, прицокивали языком, проводя рукой по скрученному в безумный винт боку ситийского военного крейсера, пожертвованного щедрыми хозяевами по такому случаю. Случай был признан неординарным, и последовало решение — запретить. Решение единогласное и обязательное для всех к исполнению. Но запретить применение вооруженными силами Конфедерации не означает остановить ситийское производство, в чем Тон сейчас и убеждался своими глазами.
Тон смотрит на экранчик коммуникатора: там — желтыми точками те, кто еще на земле, светлым пятном побольше — «Альтея». «Шестеро. И трое, кроме меня, не успевают», — лихорадочно думает он. Потом рявкает в микрофончик имена двоих, находящихся у самого трапа: «Мухой на корабль. У вас пять секунд!»; по выделенному каналу, там, где его слышит только Каверин, просит, стараясь, чтобы голос звучал расслабленно и четко: «Гарик, сделай милость, закрой люки и поднимись на третий горизонт. Есть у меня тут одна идейка. Потом спустишься и заберешь остальных», — не более чем на полсекунды задерживает взгляд на оставшихся на темном мониторе коммуникатора четырех мерцающих точках, одна из которых — его собственная, громко, зная, что его никто не услышит, произносит: «Простите, ребята», — и, видя, как светлое пятно — «Альтея» — уходит вверх, на второй горизонт, с расстояния пяти шагов врубает из скорчера по черной пластиковой коробочке, которая уже не мигает, а нагло пялится на него единственным красным глазом. Многослойный эбриллит берут только мощные десантные скорчеры. В упор.
Ящерица таращится в упор, требует обеденных крошек. Тон откладывает черный пластиковый прямоугольник, в котором его медицинское заключение, на край кровати, превозмогая боль, доползает до распахнутой рамы.
— Ешь, рептилия. Вот выпишут меня, тебе будет скучно. Посадят сюда жлоба какого-нибудь…
В больницы кладут, а не сажают. Тем более в собственную клинику Звездного совета. Но Тону кажется, что его посадили. Посадили в больницу. А теперь грозятся выписать (или выпустить?) с диагнозом, ставящим крест на его спецназовской карьере. Есть определенный процент лаксармитовых замен костной ткани, позволяющий, по мнению медиков, человеку функционировать в полную силу. У него этот процент превышен. Пребывание его в десанте небезопасно — и для него самого, и для тех, кто будет воевать с ним бок о бок. Штифты и протезы из искусственного материала — это не живые кости, к ним не так прикрепляются мышцы и сухожилия. Они не так отзываются на сигналы нервной системы. Все это ему объяснили. Не объяснили только, что дальше делать со своей жизнью.
