— Игнасио, Игнасио! Твой отец оказался жив! Иди скорей, познакомься со своим отцом! Выходит Игнасио, которому пятьдесят лет и у которого самого есть сын, который понятия не имеет, кто его родители и где они. Его украли в младенчестве. Игнасио тоже не знает, что его сын жив. Отец Игнасио тоже ничего не знает. И никого не узнаёт. Совершенно непонятно, как при такой всеобъемлющей тупости и провалах в памяти он вообще нашел у женщины место, куда нужно сунуть, чтобы сделать ребенка. Так, что ли? Вам не потянуть. У вас для этого слишком мозги на месте.
Тон останавливается, потому что Гетман мрачнеет на глазах.
— Что? Я что-то не то сказал?
Вместо ответа Разумовский снимает с шеи цепочку. Тон всегда полагал, что на ней — именная солдатская бирка: высшие военные чины Конфедерации носят такие для форсу и в дань традиции, хотя современные средства поражения разносят бирки в клочья вместе с телом. Вместо бирки, однако, на цепочке оказывается потемневший серебряный медальон. В нем — маленькая фотка с возможностью увеличения. Удобные такие фотки, придуманные аппанцами: щелкаешь на кнопочку, и над малым форматом возникает для тебя большая виртуальная копия, еще один щелчок — и картинка, словно нарисованная на воздухе, исчезает. Мечта солдата и путешественника, желающего помнить о доме. У Тона таких никогда не было, но пользоваться он умел, поэтому, даже не взглянув на неразбочивую фитюльку в медальоне, включил увеличение.
— Вот, значит, как.
Рыжеволосая женщина с гневными изумрудного цвета глазами. Вырез на платье глубокий, обнажающий почти до сосков груди, в этом вырезе посередине — подвеска зеленого камня на толстой золотой цепи: четыре асимметричные линии — королевский кринт Дилайны. Светловолосый военный со знаками отличия Конфедерации. Женщина сидит у него на коленях, по-хозяйски положив голову на плечо, закинув ногу на ногу. Рядом, прижавшись к ее бедру, маленький мальчик в белой рубашке с распахнутым воротом. Ярко-зеленые глаза, как у матери, удивленно смотрят в камеру.
Он явно фотографируется первый раз. Мужчина смеется, немного откинув назад голову, обнимая одной рукой женщину, другой — мальчишку. Фотография — крупным планом, фона на нее попало немного, но видно, как за спинами троицы мерцает переливающийся воздух, словно состоящий из расплавленных серебряных нитей.
Разумовский наблюдает за его лицом. Бесполезно. Напомнив лорду Дилайны о том, что он лорд Дилайны, пытаться что-то выведать. Бесполезно. Только глаза скользят по картинке, только зубы прикусывают нижнюю губу…
Тон щелкает кнопкой. Виртуальный образ исчезает.
— На, — он сует, не глядя, медальон в руку Гетману.
— Даже бить не буду, — задумчиво сообщает он. — Знать тебя не хочу. Противно.
— Тон, я хочу объяснить.
— Вот сейчас ты точно звучишь как в мыльной опере. Объяснять ничего не надо. Я запомнил из детства одну фразу. Когда я спрашивал об отце, мне отвечали: «Ни один из ныне живущих лордов Дилайны не имеет к тебе ни малейшего отношения». Подразумевалось, что он наскучил маме и его казнили. Или просто привозили наложника с другой планеты, как у нас принято. А потом — в расход. У наследного принца или принцессы должен быть только один родитель, определяющий его жизненный путь, — тот (или та), кто сидит на троне. А у меня, оказывается, крутизна необычайная. Отец — не стриптизер с Кризетоса, а командор Звездного совета. Вот только стриптизер с Кризетоса не отдал бы приказ бомбить Акро-Чал. Бедная, глупая мама! Что ей стоило с тобой разделаться сразу после моего рождения? Или даже до него. Ты не находишь, что сгореть в пылающем дворце — слишком жестокое наказание за ее наивность?
— Тон!
— Нет. Нет. Не сейчас.
Он бежал по еще дремлющему березовому лесу, и ветки деревьев хлестали его по лицу. Он мчался, ничего не замечая, перепрыгивал через канавы, спускался в затянутые рассветным туманом ложбинки, сапоги хлюпали по черным лужам. Натыкаясь на стволы деревьев, отталкивая их, словно сквозь толпу продираясь, раздирая в кровь руки. Ничего не замечая. И слезы на его лице, и расширенные зрачки, и губы, застывшие в немом крике, когда их показывали крупным планом. Весь кинотеатр сочувствовал главному герою, который только что узнал нечто для себя смертельное, смертельно важное и в то же время перечеркивавшее жирными линиями все прошлое, имевшее для него какой-то смысл. Антон и пара аппанцев из его взвода тупо таращились на экран и ничего не понимали.
