— Будешь обижать Элджи, убью.
Мидори дергает ее за рукав платья:
— Пошли, воительница. Кори не Элджи, он так просто не дастся. Даже и не пытайся. А за Элджи он сам убьет кого хочешь.
Он вешает ей на плечо пляжное полотенце и волочет к бассейну. Там, возле ярко-голубого прямоугольника, подернутого легкой рябью, прохладно и тишина. По искристой поверхности дрейфуют розоватые лепестки камелии в фарватере огромного надувного тюленя.
— Тааак, — зловеще тянет Маро.
Мидори отчаянно закатывает глаза. Вчера ему было поручено извлечь водное млекопитающее из бассейна и выставить на просушку. Тюлень, воистину гигантский, ядовито-зеленого цвета, находится в собственности Маро и подлежит всяческой заботе и холе со стороны окружающих.
Мидори забыл. Собственно, он и не запоминал, просто автоматически кивнул головой и побежал в комнату за кисточками и тушью: пышноцветные ветки камелий в лучах вечернего солнца выглядели потрясающе — он уже успел отвыкнуть от таких теплых теней на Когнате. Он еще вспомнил о несостоявшейся просушке тюленя перед сном, но сразу же начал думать о том, насколько сокровище Маро не гармонирует своей агрессивной расцветкой с нежной голубизной бассейна и полупрозрачными лепестками в нем. И уснул. И не вспоминал о ядовито-зеленом чудовище до утра.
— Ну и что это? — глаза у Маро как у Ногта ситийской военной хунты в учебном научно-популярном фильме.
— Где? Ах, это… Тюлень, — Мидори сама невинность: не зря он который год сидит на Когнате.
— Я вижу, что это тюлень. Мой тюлень, — в местах, где тюлени водятся, температура явно должна быть градусов на сто выше, чем у голоса Маро.
— Ну да, и я забыл напоить его теплым молочком и уложить спать с собою в постель.
Лучшая защита — нападение, так учили его на Когнате. Маро гневно сопит, Мидори торжествует.
— Зато я, в отличие от некоторых, не забыл взять солнечный крем, — забивает он последний гвоздь, помахивая у Маро перед носом оранжевым тюбиком. Мидори-то что, он и так смуглый, а вот Маро вчера обгорела, особенно руки пониже локтя. Ужасно чешутся. Маро практично меняет гнев на милость и разрешает Мидори натереть себе спину.
— Руки я сама.
Маро набирает полную горсть белого крема и начинает втирать в саднящие места. Вдруг вскрикивает и подозрительно царапает пальцем кожу.
— Не чеши, хуже будет, — советует Мидори, одним глазом выглядывая из-под широкополой шляпы. И замирает, потому что в голосе у Маро — паника.
— Мидори… оххх… что это?!! — шепот, переходящий в визг.
«Это» проступает сквозь покрасневшую кожу в виде двух тонких полосок, которые сначала кажутся оцепеневшей от ужаса Маро и слегка растерявшему свою вежливую меланхоличность Мидори пластиковыми, но тут же на глазах твердеют, формируясь в браслеты белого, словно просвечивающего металла.
— Красиво, — Мидори первым обретает дар речи. — И я даже не знаю, как мне сейчас поступить. Сделать вид, что я был круглым двоечником на Когнате и не представляю, откуда берутся такие штуки, или быть первым, кто введет тебя в курс дела. В первом случае следует утопить тебя в бассейне как злую ведьму, во втором… пожалуй, ты меня утопишь. Поэтому пошли к старшим. Одно могу тебе сказать сразу: ничего страшного.
В том, что сидеть вот так запросто у бассейна с леди Дилайны, у которой браслеты и которая явно не умеет ими пользоваться, нет ничего страшного, Мидори совсем не уверен. Зато он твердо уверен в том, что сейчас надо говорить. Говорить, говорить, говорить, успокаивая ошарашенную Маро, размахивающую руками так, будто вокруг них обвились ядовитые змеи и она пытается их стряхнуть. И препроводить ее к взрослым, пока она не натворила всяческих бед.
Документальные фильмы про падение Дилайны Мидори смотрел все — за компанию с Кори. Он не против превращений и трансформаций веществ и объектов в природе, он даже за переселение душ. Но в пределах разумного. Радикализм русских народных сказок, читанных ему тетушкой Лисс, вне его понимания: махнула царевна-лягушка рукой и… Почему нужно налить полный рукав алкоголя и насыпать туда жирных обломков гусиного фюзеляжа, чтобы сотворить озеро с лебедями, Мидори не разумел никогда. Не говоря уже о моментальном растворении железобетонных конструкций и переходе отдельных на вид вполне человеческих личностей в нечто неосязаемое. Этого любимый племянник Садо Такуды одобрить не мог. «Если она сейчас во что-нибудь превратится, я ее… Я от нее сбегу». — думал Мидори, продолжая успокаивающе щебетать. Он с детских лет трезво оценивал свои силы.
Маро тем временем с выпученными глазами, не оставляя попыток поддеть пальцем зловредные браслетики, горестно влачилась за ним к дому. Она вся была в мать — агграванткой, поэтому, перебивая Мидори, строила версии событий одна хуже другой. За время пути до дома она уже успела представить себя носителем страшной инфекции, первой жертвой постигшей Землю экологической катастрофы и даже предположить аллергию на «мерзкий крем, который ты мне специально подсунул, что еще от тебя ожидать». На последнем наезде Мидори не выдержал:
