— Нет, тут не запятая, а точка с запятой… А тут тире…
Занятая этими мелкими исправлениями, Лиля в журнал даже не поглядела. Только бегло уточнила:
— А автор-то — кто?
Я небрежно кинул в ответ:
— Твардовский, — самим этим небрежным тоном как бы говоря: стыдно, мол, не знать такие известные строчки классика.
И наутро газета вышла со стихами Пастернака. Вместо имени автора, правда, стояла нередко применявшаяся в подобных случаях классическая фраза: «Хорошо сказал об этом один поэт». Но это обстоятельство ничуть не умаляло моего ликования. Шутка-ли: удалось опубликовать целых восемь строк из неопубликованного стихотворения Пастернака!
Впрочем, сами строки — даже и без имени автора — тоже были не такие уж безобидные:
Ведущий номер зам. главного (сейчас уже не помню, был это Косолапов или Михмат), почуяв тут что-то подозрительное, тоже, помнится, спросил у меня, кто автор. И я так же небрежно кинул: Твардовский. И — сошло!
Имея за плечами такой опыт, я и думать не думал, что с эренбурговским отрывком у меня могут возникнуть какие-то сложности.
Илья Григорьевич, правда, никаких ссылок на источники нам не дал. Но, по моим понятиям, никаких ссылок тут было и не нужно: ведь это же не статья, а мемуары!
Но у проверщицы Лили было на этот счет другое мнение.
Старательно отчеркнув на полях все факты и цитаты, нуждавшиеся, по ее убеждению, в тщательной проверке, против каждого из них она поставила обычное: «Том… страница…» — и жирный вопросительный знак.
Вот, например, в самом начале эренбурговского отрывка, чуть ли не в первых его строчках, говорилось:
Однажды на улице я увидел В. Г. Короленко. Он шел сутулясь; лицо его поражало добротой и печалью.
Лиля потребовала, чтобы я дал ей источник, который точно удостоверил бы, что осенью 1918 года Короленко был именно в Киеве.
Я чертыхался, чуть ли не матерился. Объяснял, что Эренбург сам отвечает за верность упоминаемых им фактов, что завтра, когда этот эренбурговский отрывок появится в газете, он сам СТАНЕТ ИСТОЧНИКОМ, на основании которого историки (и сама она, Лиля, тоже) будут судить о том, где был Короленко в те осенние дни 1918 года.
В ответ на все эти мои резоны Лиля только улыбалась и повторяла, что завтра оно, может быть, будет и так, а сегодня ей нужен источник… том… страница… Все, что полагается в таких случаях…
Далее, вспоминая о том, как 20 сентября 1941 года он узнал, что по Крещатику движутся немецкие танки, Эренбург приводил стихотворные строки:
Против них тоже стояло вопрошающее Лилино: «Том? Страница?»
И сколько я ни надрывался, объясняя, что это стихи самого Эренбурга, что он, как автор, имеет право не только цитировать их по памяти, но даже и переврать, — ничего не помогало. Та же улыбочка, то же требовательное постукивание карандаша по стеклу, положенному на столешницу ее старенького канцелярского письменного стола, и то же постоянное, непреклонное: ничего не хочу знать, ничего не хочу слышать, будь добр, дай мне источник… том… страница…
Дальше Эренбург — на мою беду — цитировал строчки Гудзенко:
А следом за ними — объявление, которое он читал своими глазами:
Жиды города Киева и окрестностей.
В понедельник 29 сентября к семи часам утра
вам надлежит явиться…
А дальше — снова чьи-то стихотворные строчки. Наверное, его собственные:
И в каждом из этих случаев я должен был назвать и представить источник.
В общем, пришлось мне в тот день звонить Эренбургу раз, наверное, восемь. Мне было ужасно неловко беспокоить его по этим пустякам. Я чувствовал — не мог не чувствовать, — что все эти глупости его раздражают. Понимал, что назойливыми своими звонками сильно ему надоел. Но постепенно я стал находить во всем этом и свою хорошую сторону.
