– На людях нужно быть очень осмотрительным, – объясняю я и предупреждаю, что заказал номер на имя Менделя с супругой. – Это мой друг детства из Ньюарка.
Пока нас оформляют, Манки, которая в Новой Англии кажется еще более сексапильной, разглядывает витрины с местными сувенирами.
– Арнольд, – говорит она.
– Да, моя дорогая, – откликаюсь я.
– Давай купим мамочке Мендель кленовый сироп. Она его просто обожает! – восклицает Манки и при этом посылает дежурному администратору убийственную улыбку, с которой она обычно рекламирует нижнее белье на страницах «Санди таймс».
Какая потом была ночь! Вроде все было как всегда: и страстные объятья, и сладостные стоны, и волосы по подушке, но на этот раз в эту привычную музыку совершенно отчетливо вступала какая-то вагнеровская тема, я просто физически ощущал эти самые потоки чувств.
– Мне тебя не хватает, – горячо жаловалась Манки. – Чем больше я получаю, тем больше мне хочется! Может быть, я – нимфоманка? А может быть, это из-за обручального колечка?
– Скорей всего, это оттого, что мы тут инкогнито.
– О, это прекрасно! Я чувствую, что с ума схожу от любви, от дикой любви к тебе! Ты – маленький мой, мне хочется плакать, я так счастлива!
На следующий день мы поехали к озеру Шамплейн, и Манки смогла наконец пустить в дело свой «Минокс», потом поехали в Вудсток через холмы, всё глазели по сторонам, без конца охали и ахали. Манки всю дорогу сидела прижавшись ко мне.
– Останови машину, – вдруг приказала она и объяснила свои намерения: – Я хочу, чтобы ты меня трахнул в рот.
Перед этим мы занимались любовью на поле у озера, в высокой траве, а теперь – вот, она ласкает губами мой член прямо на горной дороге посередине Вермонта в открытой машине. К чему это я говорю? Я о том, что мы были тогда полны любви, а наше желание при этом нисколько не уменьшалось!
– Вспомнил стихотворение, хочешь послушать? – предложил я Манки, окрыленный блаженством. Ее голова лежала у меня на коленях, и мой удовлетворенный член обсыхал у нее на щеке, как вылупившийся цыпленок.
– Нет, только не это, – сморщила она носик.
– Ты же знаешь, что я ничего не понимаю в поэзии.
– Это поймешь, там про то, как лебедь трахнул одну красотку.
– Фу-у, – она опять сморщила носик и похлопала своими накладными ресницами.
– Что значит «фу»? Это серьезная поэзия.
– Ну, еще бы не серьезная, – хихикнула она и лизнула мой член, – это же про изнасилование.
– Ох уж мне эти остроумные южанки, неотразимые и страстные!
– Ладно, Портной, хватит подлизываться, читай свои похабные стишки.
– Моя фамилия Порнуар, – поправил я и начал читать:
– О, бедра! – удивилась Манки и спросила:
– Где это ты раскопал?
– Слушай дальше!
– Ух ты! Он что, лижет у ней?
– Ты можешь помолчать?
– Вот так-то, – сказал я.
– И кто это сочинил? – спросила Манки после некоторого молчания и язвительно добавила: – Уж не ты ли?
– К сожалению, нет. Это Уильям Батлер Йетс, – объяснил я и ужаснулся своей бестактности. Получается, что я зачем-то подчеркиваю нашу разницу в образовании: ты, мол, невежда, а я интеллектуал. Это притом, что мне за тридцать три года удалось запомнить, кроме этого, еще, самое большее, два стихотворения. – Он из Ирландии, – упавшим голосом добавил я.
– Ага, – усмехнулась она. – Скажи еще, что ты выучил это у него на руках. А я и не знала, что ты был ирландцем.
– Да нет, детка, я его выучил в колледже.
Мне действительно в колледже это стихотворение показала одна девушка. И еще другое, про силы, которые движут цветком. Но она тут ни при чем, я не собираюсь проводить никаких параллелей. Зачем ее с кем-то сравнивать, принимай ее, как она есть! Во всей ее красоте и ограниченности! Идея!
