Прищепов недоверчиво покачал головой.
— Пойдет навстречу следствию? Да нет, скорее будет выискивать, куда ему удобнее дело повести. Подсказки будут, не больше.
— Со мной это не пройдет! — пообещал Ольховиков.
— Держаться настороже он вас заставит! Может, нам вместе и поговорить с ним?
Ольховиков выразил сомнение:
— Маловато еще материала, но посмотрим, как будет вести себя этот шутник-самоучка.
Ввели Погребинского.
На этот раз он вошел без обычной улыбки, глаз не поднимал, мельком окинул присутствующих и сел около столика. Потом еще раз оглядел присутствующих. Вздохнул.
Видно было, что он нервничает, что чувствует себя не в своей тарелке. Он как-то сник, вид у него был жалкий. Дружки по тюрьме часто твердили ему о неоспоримом преимуществе «непризнанки»: молчать — значит заставить себя уважать, значит водить следствие за нос, путать, вести по ложному следу. Ни в коем случае ни в чем не признаваться, стараться выплыть.
Карачаев учил его другому: «Бери все на себя, никого не замазывай. Тем, кто останется на свободе — нож острый, что ты в заключении. Не из любви к тебе, из любви к себе они станут делать все, чтобы тебя освободить. Не освободят, так посылки будут слать, о твоих близких позаботятся».
Был и третий путь, который Погребинский уже попробовал в своем первом деле: молчал, на других не показывал и себя не защищал. И что же? Вся тяжесть вины пала на него.
Допрос у Линькова подал ему надежду: всю тяжесть можно переложить на Павла. Его почему-то не было жалко — уж очень он чистенький какой-то, такой весь из себя интеллигентик столичный. И рисует, и на фоно играет, и в политике петрит... Тьфу! Сам захотел легкой наживы, вот пусть и расплачивается...
— Скажите, Погребинский, — начал Прищепов, — неужели ваш отец не успел вас предостеречь? Он же был профессионалом в этих делах! Или, может, он был недогадлив?
Погребинский взглянул на него, опустил глаза. Без обычной ухмылочки сказал:
— Предостерегал! Не велел даже!
— Верю! Представьте себе, Погребинский, верю!
— Не с моим, говорил он, характером, такие дела делать! Откровенный у меня характер! Скажите мне, гражданин начальник, по старой памяти, что меня ждет?
— Память вам изменяет, Погребинский! Я никогда не говорил вам, что вас ждет! Это суд решит. А вот ваш следователь, товарищ Ольховиков Виктор Иванович.
Погребинский взглянул на Ольховикова.
— А в Ленинграде?
— Разве он вам представился следователем? — спросил Ольховиков.
— Нет, но я думал...
— Вы опытный человек, Погребинский. С вами разговаривал оперативный работник. Следствие только начинается. Уголовное дело возбуждено по статье девяносто второй.
Ольховиков открыл Уголовный кодекс на нужной странице и протянул Погребинскому.
— Ознакомьтесь!
Погребинский хорошо знал статью, но на всякий случай пробежал ее еще раз глазами. Отрицательно мотнул головой.
— Никак не получается, гражданин следователь! Мы не воровали ни брошек, ни ягодок, ни жучков, ни червячков, мы сами их изготавливали...
— Вот и помогите нам разобраться, докажите, что сами изготовили, что похищали.
— Я всегда готов идти навстречу следствию! Вот и гражданин начальник подтвердит, что я ничего не утаиваю.
— Да, когда речь идет о других, — ответил Прищепов. — Хотелось бы вам задать пару вопросов по одному старому делу. Мы тут получили интересный материал из Москвы.
— Чего же по старому, когда тут новое? По старому я все рассказал! Даже в совхоз приезжали.
— Знаю, — согласился Прищепов. — Следствие по делу вашего отца закончено. Разобрались в Москве и с его подпольной деятельностью. Трагическая смерть вашего отца помогла тем, кто вместе с ним совершал хищения, тем, кто выпускал неучтенные вещички и их реализовывал. Та же схема, Погребинский, как и у вас с Гориным. Ваш отец отдал Лотошину четверть миллиона. А куда спрятали остальные деньги?
— Ни копейки не видел я из этих денег!
— Тем не менее ваш отец оперировал крупными суммами. Очень крупными. Непонятно, зачем вам при таких деньгах понадобился подсобный цех?
— Потому и понадобился, что я этих денег не видел! Не пойму я вас, вы что, не верите?
— Стало быть, деньги у вашей тетушки, с нее и будем спрашивать! Второй вопрос потруднее, Погребинский. Хотим составить представление о вас как о человеке. Не более.
— Какой же тогда смысл отвечать, гражданин начальник?
— Торгуетесь? — спросил Ольховиков.
Погребинский замолчал. Очень ему не хотелось менять показания, которые дал Линькову.
Прищепов подвинул к себе протокол допроса.
— Вы знакомили Лотошина с отцом?
— Знакомил!
— Каким образом тот мог догадаться, что ваш отец в состоянии собрать такую огромную сумму денег?
— Я же говорил! Отец мог попросить денег у сестры!
— Да вы же сами, Погребинский, не верите своим сочинениям.
— Отец меня на трамвайных билетах учитывал! Откуда мне знать, как он добывал деньги?
— Лотошин пока молчит! А вот будет ли он молчать и дальше? Вы многим рискуете, Погребинский, уходя сегодня от ответа.
— Я вам ответил, гражданин начальник. Я рассказал все, что знал...
— Ваш знакомый вступает в сговор с убийцами отца, а вы остаетесь в стороне?
— Я убийствами никогда не занимался...
