Случайно полностью

С другой стороны, как образ это клише просто замечательно. Правда, несколько затертое слишком частым повторением, не так ли, этакий объект в тумане, то, на что нужно бы взглянуть и прочувствовать заново. Объект, ощупываемый в толстых перчатках. Вообще, клише — это истинная правда, почему, собственно, она и обратилась в клише; до такой степени, что как бы загораживает от вас саму правду, являясь тем, чем является, — жалким клише. Например, клише идеально подходит для рекламыв, ведь это, можно сказать, «народная мудрость». Он слушал лекцию о клише, кажется, по курсу «Способы чтения». Происхождение? Явно французское, надо будет посмотреть в словаре. Ларкин,[12] к примеру, Сид Джеймс[13] английской лирической поэзии (между прочим, отличное наблюдение, наш-то д-р Майкл Смарт в отличной форме), знал силу клише. Останется от нас любовь, и только.[14] Дряхлые скаковые лошади в его знаменитом «лошадином» стихотворении скакали «не для радости», а для того, что «должно дарить радость».[15] Ларкин — отличный пример. Жалкий старый сексист, прозябавший всю жизнь в «высших библиотечных кругах» Халла, не удивительно, что он был такой зануда, зато он умел выявить суть клише с помощью пары-тройки правильно подобранных слов. Или, скажем, когда Хемингуэй написал — он раньше всех решил выразить эту мысль словами — и, кажется, вся земля встала дыбом[16] (или как-то в этом роде, это он изобразил речь псевдокрестьян в своем не самом удачном романе «По ком звонит колокол», если не ошибаюсь, 1941-го года) — он тогда мог представить, каким образом его фраза войдет в язык? Войдет, еще как! Это клише и правда заставляло землю вздрогнуть, когда ты впервые чувствовал, когда впервые проникал в его смысл. Земля и ее движения, землетрясение, резко пронзительный звук смешения пластов там, в раскаленных недрах, далеко под ногами. Бабочка и пламя. Здесь и сейчас Майкл увидел и прочувствовал трагедию вот этого неповторимого мига, когда мотылек обжег крылышко о пламя свечи. Целиком почувствовал реальный удар этого конкретного мотылька об этот конкретный стол. Да, он сейчас ощущал эти вещи острее, яснее, с большим изумлением, чем за всю жизнь, примерно как ощущал, ну не знаю, двенадцатилетним, чистосердечным (клише!) ребенком, не то что некий знакомый нам ребеночек, подумал он, бросив взгляд на затылок гладкопричесанной дочки-заморочки Евы, и не то что эти нынешние подростки, которых ничто не удивляет, которым все настолько знакомо, у них все «уже было» и давно истаскано и перемолото машиной постмодернизма, — нет, он имеет в виду того давнишнего круглоголового парнишку, лежащего в высокой траве среди летнего благоухания на берегу глубокого водоема, во рту стебелек травы со сладким нутром, впервые увидавшего двух насекомых, каких-то мушек — кажется, длинноногих водомерок, можно сказать, метонимию лета как такового, — одно из которых взобралось на спину другого в незамутненном безумии того, что, как в первый раз — о, время невинности — ясно осознал Майкл, и зовется проникновением.

Проникновение! Замечательное слово. Водомерка в водомерке. Мальчик в траве. Трава в мальчике. Мальчик, погруженный в летний день. И летний день, погруженный в мальчика. Его также особенно восхищало слово «незамутненный»; само слово вроде такое спокойное, разглаженное, но, черт возьми, по-мальчишески энергичное, способное оживить любой субъект. Только представьте, незамутненная водная гладь — и вдруг кто-то бросается в самую глубь.

Она проникла в него словно в воду. Он был словарем, а она — словом, которое было ему неведомо. Или можно выразиться проще — она вошла в него словно в дверь, открыв и оставив нараспашку, а сама направилась внутрь. («Нараспашку!» Когда дверь — уже не дверь? Дурацкая загадка из телеигры его детства, которую ему запрещали смотреть; эта загадка никогда не казалась ему смешной. До сегодняшнего дня. Никогда раньше он не был настолько открыт для юмора, ха-ха.)

Кто она? Как хоть ее зовут? Спросила его Ева, понизив голос, отведя Майкла в сторону на кухне перед ужином. Это было не в стиле Евы — забывать такие вещи и вообще небрежно относиться к гостям; как ни странно, ему это польстило, так как подчеркивало в собственных глазах его выдающиеся организаторские способности. Он в тот момент начинял форель изнутри крохотными кусочками масла. Переборщишь — и все пропало. Не доложишь — тоже. Главное — положить в меру. Амбер, кажется, да? — сказал он, просовывая масло в надрез на тушке.

Она позвонила к ним в дверь этим утром. Он отворил, и она вошла в дом. Простите, что опоздала, говорит. Меня зовут Амбер. У меня машина сломалась.

— А как у нас насчет десерта? — говорит Ева, входя в комнату Со своей неотразимой улыбкой. У нее хорошее настроение. — Между прочим, форель была божественная, — сказала она, перегнувшись к нему через стол.