— Всё то — мозаика разбита, — сказала бабушка и надела на палец тяжелую на вид «печатку» с камнем зелёного цвета. — Нет ясности!
«Гелиотроп, — откликнулся Дар, — камень жрецов. Помогает устранять препятствия. Обличает двоемыслие, изводит клевету и раскрывает вражьи козни».
— Да-да, никакой ясности. Совсем. На улице снег, — сказал я и слез с подоконника. Чёрной тенью шастнула на него Вакса.
— Тутай чаруют, — продолжила бабушка. — И так… реально.
Камень на её пальце полыхнул тайным светом. Она надела на другой палец моё любимое кольцо — с сапфиром, по форме он напоминал жернов, в середине его было отверстие. — Не вижу кто.
— Скажи, за тобой опять охотились? — как бы между делом поинтересовалась она. — Или как? Видел надобычное? Тени, монстров, креатур?
На кухне тётя Женя включила телевизор и сказала кому-то.
— Опять программы сбили! Мама!
— Да, представьте, — разобиделся я. — Это были носки. Вырвались из мрака. Шипели и кусались.
— Боюсь такое представить, плохие будут сны, — криво улыбаясь, сказала бабушка в полумраке. — Уже не та система нэрвова.
Я атаковал украшения. Первым делом я завладел тоненьким серебряным колечком и нацепил его на мизинец.
Совершенно неожиданно увидел я большой, душный, светлый зал, отчетливо пахнущий хвоей, канифолью и пачулями. Гремела музыка, со всех сторон слышались голоса и смех, я танцевал, танцевал польку и рука моя с серебряным колечком… была женской.
— Отдай супир[122]! — сказал сердитый девичий голос. Чернявый студент, партнер удивленно вскинул брови, видение растаяло…
Бабушка стояла надо мной, колечко вертелось у неё в руках.
— Вот я думала, чего он испугался? А, это ты — меряешь чужие кольца. Же я не говорила, что так можно намерять чужую судьбу? — сказала она.
— Говорили, — пискнул я.
— Ну и… — неожиданно спросила бабушка.
— Что?
— Как тебе мой кавалир?
— Похож на Делона, — глубокомысленно заметил я.
— По мне так и лучше, — ответила бабушка. — Французы — они без чувства. Один неповажный пых!
На воротник зеленой блузы она пристегнула старинную выпуклую брошку с какой-то сложной царапиной в виде буквы «В» в центре круга.
— Бабушка, а что такое «гемма», — спросил я, перемещаясь поближе к ларчику.
Бабушка посмотрела на меня из-под руки, она застегивала пуговички на манжете.
— Ты уже тысячу раз слышал. Все камни резные называются геммами. Геммы бывают выпуклые — тогда то камеи, и ешче такие, ну как то сказать — полые, инталии тогда-то печатка. И она покрутила у меня перед носом «печаткой». — Наша гемма очень старая, ещё с Палатината… — бабушка улыбнулась опять и поправила волосы. Поддёрнула рукава и огладила юбку, сняв с нее незримую пушинку.
— Ну как мой вид? — спросила бабушка, извлекая из недр стола «Быть может».
— Люкс, — немного подобострастно сказал я. Бабушка вздохнула.
— Лесик, — сказала она, из тени и ароматов. — Убираемся и идём искать первую зорю.
— Прямо на небо? — спросил я.
— Трошку зарано, — ответила улыбающаяся в полутьме бабушка. — Но на дальнейше знай — я не против неба. Там нет глупств. Такое. Перед тем хочу сказать — дам тебе «Девять трав». Будет тяжко. Рассеем те чары.
— Хоть бы раз было легко, — пробурчал я. — Что стоило родиться в пятницу?
Бабушка сделала шаг и зажгла верхний свет.
— Вопрос не в пятнице, — сказала она. И бронзовые листья из мастерских Коломана Мозера одобрительно сверкнули ей в ответ. — Вопрос в крови. И в жичениях.
— Конечно, — понимающе поддакнул я. — Хотение, желание, веление, а потом — бац! Рождение! И кровь, кровь, кровь.
— Так всё и было, — уверенно сказала бабушка, надвигаясь на меня с маленьким красным термосом. — Именно бац. Пей теперь. До самого дна…
Я открыл красный термос, запахло яблоками. Бабушка постукивала пальцами по креденсу, я прислушался.
Я вздохнул и сделал большой глоток.
Над мостом царил ветер, клин серых гусей безуспешно взывал к кому-то из переполненного жемчужной печалью неба. Шумела река, складывая сердитые тёмные волны в знакомый напев:
— До самого дна…
Белый венок бултыхался в сердитой воде, упуская вслед стремнине лепестки, словно слёзы.
Я сидел, опираясь на основание балюстрады, и на плотно подогнанных плитах можно было видеть потёки от недавнего кровавого снега. Светло-розовые.
Ангел по-прежнему стоял ко мне спиной, зеленоватые крылья его откликались еле слышным звоном на гусиные призывы — вспоминали небо.
— Не видел никогда здесь солнца, — сказал я ангелу, и что-то больно кольнуло меня в сердце.
— Здесь другое солнце, — дружелюбно сказал ангел. — Хорошо, что оно ещё не видело тебя.
— Ты знаешь, — сказал я, шаря руками по плитам и пытаясь встать. — Мне нужна защита. Надоело быть дичью.
