— Молли… — я прижался губами к ее волосам, по случаю выходного не залаченным, — ради тебя я готов и на большее… В конце концов, это не так уж важно, с кем пить…
— Свинья. Сеня, ты свинья.
— Рад стараться. А где мы будем пить?
— Завтра «Эрик Свенсен» празднует начало лета. Будет много еды, я лично заказывала побольше вонючих чесноков, гадов всяких, как ты любишь.
— Спасибо, добрая самаритянка.
— Ну, так ты пойдешь? Будет скучно, но я позвала Скорнякова. Он представлен как пассия Наташи Кораблевой.
Время от времени «Эрик Свенсен» устраивал для сотрудников вечеринки со «спаузес». Первую и самую богатую мы пропустили из-за Ободовской. И на старуху проруха бывает: когда Ободовская услышала про «спаузес», она рвотно скорчилась и категорично отказала и за себя и за Марину. По представлению Ободовской, «спаузес» были такие маленькие рыбки, вроде анчоусов, а Ободовская ненавидела рыбную кулинарию. Потом, когда выяснилось, что англичане разумеют под «спаузес» молодого человека, Ободовская переменила точку зрения, и вот уже неоднократно мы большей частью компании (а Марина собрала в «Эрик Свенсене» почти весь ближайший круг — Ободовскую, Наташу Кораблеву, свою однокурсницу Лину, Вячеславовну как певицу, моего свояка Серегу как шофера, его отца в качестве электрика) выезжали со шведами на пирушки. Я кушал оливки и пирожки, пел русские песни своим голоском — хрустальным бубенчиком, и нажирался к концу праздника как свинья последняя — впору Варечку душить. Однозначно, упускать приятную возможность халявного торжества было никак невозможно. Я согласился и с галантной нежностью вновь поцеловал Марину в волосы.
Тут раздался звонок в дверь.
— Я так и знала, — сказала Марина обреченно, — мы опять залили Хромцовых.
В трубах, прогнивших с поры как мы покорили Австрию, была какая-то неустранимая неполадка, и соседи Хромцовы упорно считали, что мы, ненавистные к ним тайными причинами, регулярно и подло заливаем их.
Марина открыла дверь — на пороге стоял Даня.
Степень ошеломления всех троих можно скорее представить, чем описать.
Марина, которая никогда прежде не встречалась в Даней и которой он не был представлен, могла лишь подозрительно недоумевать, с какой стати студент, минуя учтивые предуведомления, запросто заходит к ней в дом, словно не впервые, и, быть может, действительно не впервые. Отчего тогда я умалчивал это?
Я почувствовал себя совершенно некстати нашкодившим подростком, обман которого раскрыт на глазах мамы. Это была худшая из ипостасей Марины — как старшая сестра она была вполне мне привлекательна, но как мама… И откуда Стрельников мог знать, где я живу — ведь он лишь однажды, в день неудачной промокашки, видел, что я вхожу в этот подъезд. Как могло статься, что компас его интуиции безошибочно привел его к дверям? И, что более существенно, зачем?
Впрочем, мое душевное смятение было бы самонадеянно равнять с душевной паникой студента Стрельникова. Увидев жену, о существовании которой он, движимый смутной, ему самому не отчетливо внятной идеей, вовсе забыл, он растерялся вконец, и, не зная что делать, разинул рот и вытаращил глаза.
— Здравствуйте, — наконец сказал он, потому что был вежливый мальчик.
— Здравствуйте, — сказала жена, неумолимо ожидая продолжения.
Стрельников в ужасе перевел взгляд на меня, чтобы застать во мне лицо сострадательное, но, увы! — беспомощное.
— Данечка, чем я обязан столь внезапному… — залепетал я, чтобы занять время.
— Входите, пожалуйста, — пригласила Марина его в кухню, как долженствовало сделать хозяйке.
— Нет, нет… — испугался Стрельников, превозмогая меру разумного, — у меня сейчас репетиция, я… я только на минуту…
Минута пошла. Дане следовало под подозрительным взглядом супруги обосновать свой визит. Он, поняв негибким умом, что соврать уже не придумает, вопреки себе промямлил:
— Мне просто показалось, что надо зайти… То есть, что нужно… — он замялся, потому что внутренний голос перебил его: «Даня, ты осел!», — и он, уже смешавшись окончательно, махнув рукой на то, что все пропало, закончил безнадежно: — Мне показалось, что нам надо увидеться.
Мне стало легче дышать. Я спросил, как Даня нашел нашу квартиру, он, ухватившись за тему, довольно связно рассказал, как зашел к Хромцовым и по словесному портрету получил указание. Марина вновь предложила ему войти и он, поняв, что для приватного визита уже пробыл достаточно, тотчас откланялся. Не удивлюсь, если от нашего дома он бежал сломя голову. «Идиот! — твердил он себе на ходу, — Кретин! Болван!»
— Ну что же, сказала Марина, закрыв за ним дверь, — он действительно очень недурен. Жаль, что у него узкие плечи.
— Да, да, — поспешно согласился я, — жаль, жаль. С чего ему вдруг вздумалось нагрянуть? Мы только что виделись.
Внутренне я суетился и трусил на пустом месте, и это было отмечено подозрительной Мариной.
— Любишь ты малолеток, — сказала она, вновь вернувшись к пылесосу. — И о чем вы с ним говорите?
