Вот и сейчас я предавался вялым удовольствиям, уверяя себя, что это новый оттенок любви. На самом же деле мы были попросту молодые мужчина и женщина с шаткими принципами. В зимних густых сумерках мы лежали, перекрестив ноги, и я думал, что пора бы уже попить чаю, расстаться до неблизкой встречи, и мне надо было вернуться к немцам в ожидании прихода жены.
Но жена, Дашенька, пришла раньше. То есть, Ты понимаешь, она вернулась, как в анекдотах, как в водевилях — раньше. Я уж честно не знаю, как мне писать про это. Она скреблась в дверь ключом — замок был на «собачке». Она звонила — одеться мы не поспевали.
— Ну вот, — сказал я с ироническим спокойствием, — это моя жена.
— Что же делать? — спросила Лариса простодушно.
— Не знаю, — признался я чистосердечно, — впрочем, нам давно пора было разойтись.
Я натянул штаны, майку и пошел открывать.
— Ты что не открываешь? — спросила Марина настороженно, и лицо у нее было такое, словно она уже догадалась, почему.
— Предупреждать надо, что раньше придешь, — сказал я с холодной злобой, — у меня женщина.
Такая, правда, злость во мне всколыхнулась против нее и всей ее постылой любви, и преданности, и верности, всей этой искренней и чистой добродетели. Мне хотелось сорвать с себя личину и явить ей наконец мое истинное лицо — с рогами, с кабаньим рылом, захохотать, завизжать, заблеять, чтобы она уяснила себе наконец, что я не покойный брат Александр, а другой, другой, на копытцах, с хвостом. Жалко, не пахло серой.
Марина вошла в комнату. Лариса уже успела одеться и сидела теперь в кресле.
— Здравствуйте, — сказала она, не вставая.
Марина развернулась ко мне и спросила тихо, вполголоса — то ли оттого, что не могла говорить громко, то ли, чтобы Лариса не услыхала — не знаю.
— Арсений, когда вы уйдете?
Я пожал плечами. У меня было сонное лицо. Потом я почесался и сказал:
— Она сейчас. Я — чуть позже.
Я имел в виду, что мне надо собрать вещи.
Лариса надела пальто, взяла сумку.
— До свидания, — сказала она, помявшись.
— До свидания, — сказала Марина, не поворачиваясь к ней. Мне это показалось неучтивым, и я пошел проводить девушку до лифта.
— Позвони мне завтра, — сказал я.
— Сюда? — спросила она.
— Нет, вряд ли.
Я написал на пачке сигарет телефон матери.
— А сигареты? — спросила она робко (пачка была почти полная).
— Ничего, ничего.
Я вернулся в дом, где Марина распаковывала сумки машинальными женскими движениями. Мне хочется, чтобы довершить неловкость ситуации вложить в эти сумки какие-нибудь бытовые подарки мне — рубашку, скажем, или галстук. Ну, чтобы побольнее звучало. Не знаю, может быть, она правда принесла мне какой-нибудь подарок. Не помню. Зазвонил телефон. Я подошел.
— Алло, Котярушка? — это была Робертина. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней.
— Что? Что? Говорите!.. — я отрывисто взлаивал в трубку, словно не слыша.
— Котяра, — заорала Робертина так громко, что я испугался, как бы Марина не услышала, — это я! Я — Лера!
— Здесь такие не живут, — сказал я сухо.
Робертина замолчала, осмысливая.
— А… — сказала она.
Я выждал секунды четыре и положил трубку на рычаг.
— Что, ошиблись? — спросила Марина тихо.
Ошиблись, душенька, муся моя. Нечего было с самого начала затевать нашу гиблую совместную жизнь. Ладно, этот лопух Василий Розанов, но я-то с моим умом и талантом ужели сразу не расчухал, к чему все это приведет? «
Что было дальше — не помню. Все было так стыдно и мерзко, что дружественная память изгладила не только подробности, но и все обстоятельства последующего разговора. Наверное, я забрал трусы, носки, диссертацию и поехал к маме.
