— Готово, полковник! — сказал сотник боевых холопов князя Юрия Ивановича Ромодановского, Алексей Дробатый.
— Подкатывай пушки. А я выйду и слово своё скажу, — сказал я и, не дожидаясь того, что меня отговорят от безрассудного дела, прошёл метров на пять вперёд, где пространство расширялось, превращаясь в немаленькую площадь.
Хотя в чем это безрассудство? Да, опасно. Но разговаривать нужно, доводить свою правду, необходимо. И когда есть сила, помноженная на правду, то нет ничего, что эту синергию одолеет.
— Слово дадите ли сказать, али воевать начнём сразу? — выкрикнул я.
Вроде бы как, выражение «молчание — знак согласия» должно появиться куда как позже, к концу следующего века. Но и теперь уже всё выглядело именно так.
На меня были направлены стволы пищалей. Нашлись среди бунтовщиков стрельцы, которые недрогнувшею рукой наводили свои ружья в сторону выхода с узкой дороги.
— Живы и царь, и царевич! Будет вам смуту чинить! Пришлите своих людей выборных — дюжину, много — две. Вот пущай и увидят всё своими глазами, — вещал я.
Цепочка заколыхалась, некоторые стволы дрогнули и пошли вниз. Между тем я старался охватить своим взглядом тех бунтовщиков, которые всё ещё направляли на меня свои ружья. Не так-то быстро произвести залп, тем более когда явно нужна команда. Ну, а по этой команде и я успею сигануть вбок и спрятаться за теми щитами, которые выставили мои стрельцы.
— Более того, скажу вам, стрельцы: можно ведь и двух царей иметь на престоле. Империя не оскудеет от этого. Пущай разумник Пётр Алексеевич царём будет, а Иван Алексеевич — вторым царём при нем. И так согласие между всеми настанет. А кто иное скажет вам — тот смутьян и вор! — сказал я и тут же выполнил манёвр тактического отступления.
Стрельцы ещё слушали меня с разинутыми ртами, словно те малые дети, крутили головами, будто бы в поисках родителей, чтобы подсказали им, что хорошо, что плохо. А вот поспешивший выдвинуться вперёд линии бунтовщиков всадник уже давно проявлял намерение ничего более не ждать и выстрелить в меня из пистолета.
— Бах! — прозвучал выстрел.
Поздно. Я не только скрылся за щитом, но и успел сделать вдох-выдох.
Наверняка стрелявший и сам понимал, что убить он меня не сможет, ведь я прекрасно видел этот маневр, и стрелял так, для острастки.
— Пали, братцы-стрельцы! Выжигай сучье нарышкино племя! — надрывно заорал всадник.
— Всем сесть и приготовиться! — не слишком громко, чтобы не слышал противник, отдал приказ я.
Стрельцов учили стрелять в грудь. Если даже присесть на корточки, то пуля, если и пробьёт щит, почти наверняка пролетит мимо, над головою.
Я уже надеялся, что меня услышали, что посеял своими словами сомнения в умах бунтовщиков, как…
— Бах-бах-бах! — прогремел залп в нашу сторону.
— Бум-бум! — свинцовые шарики били в наспех сколоченные щиты.
Несколько пуль действительно преодолели препятствие. Эти уже были на излёте, встретившись с препятствием, но если последует ещё один залп, то щиты наши развалятся. Потому действовать нужно быстрее. Но не так уж и быстро готовятся пушки к выстрелу. Может придется еще поговорить с бунтовщиками. Но только из-за щитов.
— Пушки готовь! — прокричал я, погромче — насколько хватало голоса.
Это был ещё один посыл для бунтовщиков. Может, убоятся артиллерии да разбегутся. Не хотел я проливать кровь людей незлых, сомневающихся, а проще говоря — обманутых. Ну а будут упертыми, так… Не пожарить яичницу, не разбив яйцо.
И ведь сейчас передо мной стоят пусть и с замутнёнными умами, но выученные русские бойцы. Разве же у России на всех её огромных границах избыток воинов? Или нам не нужно продолжать освоение Сибири и Дальнего Востока? Туда бы я этих смутьянов и заслал, мелкими партиями в разные места — для перевоспитания. Или на Аляску. Ах, да! Она же еще не открыта!
— Эй, самозванный полковник! — послышался издевательский мужской голос. — Возрадуйся, что я снизошёл до тебя и говорю с тобой. Я — боярин Хованский! С чего сховался-то от меня?
— Я сховался? А не ты ли, Хованский, привык ховаться? — отвечал я, показывая тем временем Прошке на большой нарезной мушкет.
Тот самый, которым я уже пользовался и прицельность стрельбы из которого оценил. Убить Хованского… а ведь это бы во многом решило проблемы.
— Я уды твои гагренные подрежу, пёсий сын! — взъярился Хованский.
— А ты не лайся! В чём слово своё даёшь, коли мы под твою руку пойдём? — резко сменил я тон разговора.
На меня с удивлением уставились все те, чьи взгляды я мог рассмотреть. Уверен, что и другие стрельцы, как и боевые холопы Юрия Ивановича Ромодановского, после таких моих слов оказались в замешательстве.
— Время! Время выгадываю нам! — прошипел я товарищам, понимая, что они меня сейчас своими руками заставят замолчать.
Лица союзников разгладились, и они уже стали с ухмылками и с азартом вслушиваться в то, что там обещает Хованский. А этот Тараруй пел соловьём:
— Подле меня останешься. И людишек твоих привечать стану паче иных. Мудрые стрельцы нам зело потребны. Серебра насыплю, не сомневайся…
