Я выходил на вылазку первым, возвращался последним. И теперь меня не поняли, а только смотрели, как на иноземца — чего-то лепечет, мол, на своём. Разве нет ещё такого слова в военном лексиконе, как «потери»?
— Раненые, убитые? Десятникам доложить! — изменил я формулировку приказа.
Убитых может и не было. Хотя я видел, как троих бойцов несли на руках. Но раненых была чёртова дюжина, тринадцать бойцов.
— Лекарей! — кричал я.
Между тем и сам сразу же подбежал к одному из бойцов, что лежал и не подавал признаков жизни. А, нет… Шевелится.
— Снимать с него кафтан! — приказал я рядом стоящим стрельцам.
Пока они стаскивали с него одёжу, я уже смотрел другого. Этот тоже лежал, но у него проникающего ранения не было, пуля застряла, не пробив грудную клетку. Вот только от того было не легче. Пуля попала в районе сердца, остановила кровяной насос. Прикладываю два пальца к сонной артерии… Пульса нет.
— Преставился Козьма! — сделал своё «экспертное» заключение один из стрельцов.
Ещё двое бойцов нагнулись, посмотрели в безжизненные глаза бойца и перекрестились. Я же в это время не снимал с него кафтан — я разрезал его, как и подкафтанник, и рубаху. Удар… сложив две руки в захват, ударил в район сердца.
— Раз, два, три, четыре… — отсчитываю нажатия.
— С чего же ты, полковник, мучаешь его? — сетовал тот стрелец, который первым определил смерть своего побратима.
Я слушал лишь краем уха. Некогда мне на их вопросы отвечать! После тридцати нажатий и искусственного дыхания сердце не запустилось. Я повторил процедуру.
— Пальцы на жилу шейную положите кто-нибудь! Как забьётся жила — мне сказать! — приказывал я, продолжая совершать реанимационные мероприятия.
— Так стучит жила! Богу слава, стучит! — удивлённо сказал стрелец, который приложил даже не пальцы, а всю руку на шею стрельцу. — Чай ожил!
И тут безжизненные глаза бывшего мертвеца стали шальными. Зрачки стрельца бегали туда и сюда, он явно не понимал, что с ним происходит. Да никто не понимал, кроме меня.
— Нынче жить должен! — сказал я, слезая со стрельца и усаживаясь прямо на брусчатку.
Нет, не физически мне было сейчас тяжело, морально. Хотя, конечно, реанимация вручную, особенно, если долгая — это почти тренировка в спортзале.
— Что иные раненые? — спросил я.
— Живы будут. За лекарем-немцем ужо послали, — отвечал мне стоящий неподалёку дядька Никонор.
— Хто ж ты такой, Егорка? — прошептал дядька.
И не знаю, почему я вообще понял сказанное. Может, даже не услышал, прочёл слова дядьки по губам — он выдохнул это, почти как обращение к небесам.
Внутри ёкнуло. Конечно, меня здесь не могут заподозрить в том, что я — человек из будущего. Но ведь и бесом же объявить могут! Мало ли примеров из истории?
— Святы Боже, святы грешны! — бормотал другой стрелец.
Та-а-ак. Интересно, конечно, какие сейчас обо мне поползут слухи. А и пускай! Конечно, если будут говорить о том, что я спас стрельца, а не выдумывать, что я провёл какой-нибудь ведьмовской ритуал.
Уверен, что популярность будет мне только на руку. За то короткое время, что я пребываю в этом мире, я уже даже снискал себе прозвище. Так пусть «Кровавый полковник» сменится на какое-нибудь иное, более благоприятное. С церковниками бы ещё из-за этого не поссориться. Как только свободная минутка найдётся, обязательно нужно бежать в церковь и хоть до шишек на лбу молиться. Тут даже вросшего креста может быть недостаточно.
— Да пустите меня! Повелеваю вам, — услышал я голос Петра Алексеевича. — И не смейте матушку мою держать!
Встав с брусчатки, я пошёл в ту сторону, откуда раздавался звонкий мальчишечий голосок. Интересно, изменится ли голос Петра с возрастом. Тон-то у него и сейчас повелевающий. Но вот басовитости мужеской пока не хватает.
— Матвеев! Ты дядька мне, но дядьев хватает! И матушку не тронь, говорю тебе! — тон государя был настойчив.
На ступеньках Красного крыльца стоял Пётр, чуть выше его стояла женщина. Симпатичная… Вот ей-богу, если бы такая встретилась мне в прошлой жизни, мне, мужику седовласому, то непременно обратил бы внимание. Сейчас же приходилось заставлять себя отворачивать взгляд. Не следовало на царицу смотреть не только потому, что она мать государя, но и потому, что я, отрок, никак не могу смотреть на женщину за сорок этаким мужским взглядом.
Нет-нет! Нынче мне пристало любоваться юными девицами. И как только я подумал об этом, молодой организм отозвался. Непривычные, забытые, но несомненно приятные ощущения.
— О! Полковник, доложи всенепременно своему государю, когда головы бунтовщикам рубить будем! — потребовал Пётр Алексеевич, увидев меня.
— Ваше Величество… — я поклонился.
— Вот! Изнову, величеством меня прозвал! — воскликнул юный государь. — Слыхали, да?
— Отвечай царю! — потребовал стоящий рядом с Петром Матвеев.
Только что сам Артамон Сергеевич отхватывал. На мне отыграться что ли решил?
Тут же рядом с Петром Алексеевичем был и Ромодановский, и Языков, и… На крыльце стояли ещё пятеро бояр. Несложно догадаться, что это Нарышкины делают попытку вырваться из своего заточения.
