— И того, и иного у меня вдосталь. Но как жа не уважить владыку? Али еще кого? И писари мне потребны. Оспросники кому писать. И кабы все было быстро, так спрашивать за день по десятку людей. То мне одному не под силу. И не на лето же растягивать следствие? — аргументированно объяснял я.
Даже был удивлен, что словно «комиссия» не вызвало отторжения и вопросов [латинское слово, пришло в Россию из Польши]. Кроме своих помощников, которых я могу привлекать, хоть и сотню, нужно было утвердить и постоянный состав. А предлагал я включить в следственную комиссию отца Иннокентия, полковника Никиту Даниловича Глебова, ну и… Пыжова. Да, именно его!
Последний член комиссии был, конечно, спорным. Однако я шел на это осознанно. Во-первых, Пыжов — человек явно Долгорукова. Во-вторых, Юрия Алексеевича оттерли от дел. Но он сидит среди бояр. Мне нужно было иметь еще один противовес Матвееву, хоть бы даже и того, кто в более близких отношениях с Нарышкиными. Уж больно много Артамон Матвеевич на себя берет.
Дошли до меня слухи, что Матвеев планирует подмять казначейство. И тут же приказ иностранных дел. Значит, я должен ему противодействовать в этом. Столько власти ему нельзя давать. Это же еще с тем, как он влияет на царицу Наталью Кирилловну.
Ну а Пыжова я всяко приструню. Если мне это удалось сделать, будучи десятником, то теперь и подавно. И пусть, с одной стороны, Пыжов мне чуть ли не враг, а значит, беспристрастный к моим решениям. Но с другой же стороны — он подпишет то, что я ему скажу.
— На том и моя воля! — сказал патриарх, бросив взгляд на меня.
Молодец! Словно бы поддержал меня. А ведь это легко делать, когда его интересы связаны с тем, чтобы влиять на следствие. Это я, на самом деле, услугу делаю патриарху. Большую услугу. И не важно, что при этом у меня свои интересы.
Удивительно быстро все организационные вопросы, связанные с созданием Следственной Комиссии, были согласованы. Все… Больше мне бояре не нужны. Мне бы с Петром Алексеевичем урок очередной провести.
— На том и решили! — сказал свое слово Долгоруков.
Было видно, что он немного, но все же воспрял духом. И хорошо.
Но какой же клубок змей! С ходу куча интриг и подстав. И большинство — против меня, как разменной монеты. Но нет… Если я и монета, то золотой рубль.
Через полчаса я был уже у государя.
— Наш новый урок, ваше величество. Сегодня мы с вами поговорим о колумбовом обмене, — начал говорить я.
— А что сие за зверь? — спросил государь.
— А это то, что может для державы вашей, ваше величество, великий прибыток иметь, да и с голодом бороться споро, — говорил я.
Петр Алексеевич с явным желанием пришел на урок. Никитка Зотов — снова с явным недоверием. Был в комнате еще один человек. Этот пришел с явной гордостью за то, что ходит рядом с государем. Гора возвышался над царем, как может возвышаться медведь над… Как-то неправильно сравнивать царя с зайцем. Но почему-то такие ассоциации были.
Нынче государь выразил свою волю: всегда и везде быть только с Горой. Нравилось ему быть под защитой исполина. И пусть, мне такое было вполне понятно. Может, Петр Алексеевич будет становится все более решительным, быстрее взрослея. Ну а у тех, с кем он разговаривает, решительности как раз и уменьшится. Присутствие Горы этому поспособствует.
Москва. Кремль.
18 мая 1682 года.
— Скажешь ли ты мне, Егор Иванович, отчего честь мне даровал в доследственной комиссии быть? — спрашивал человек, сидящий напротив.
Я не сразу ответил Потапке Пыжову. Воспитывал его, проверял на стрессоустойчивость. Ну или смотрел за тем, сколько можно на него давить, пока он не станет проявлять спесь и гонор.
И уже был доволен результатом. Я с ним эдак пренебрежительно, а с него — как с гуся вода. Или, как говорил когда-то мой дед из прошлой жизни: «Ссы в глаза — всё Божья роса!» Грубоват был мой дед, но что не скажет — не в глаз, так в бровь.
Вот такой пёс, как Пыжов, мне и нужен был. Возможно, я нашёл бы подобного человека и среди стрельцов. Однако стрельцы-стрельцами, а Потап — дворянин. И уж с теми, у кого нет соразмерной власти, этот человек ведёт себя высокомерно, словно бы тот боярин.
И тут ещё немаловажно у Пыжова есть богатая одежда, добрые сапоги, сабля, украшенная какими-то там камушками. Есть — да и носит он это всё отменно, с форсом, а это имеет значение. Так как в этом времени спрашивают, прежде всего, по одежде. И даже в Новодевичьем монастыре отвернулись бы и не стали говорить, например, с рядовым стрельцом.
Так что мне нужен Пыжов скорее, как собачка, что будет гавкать и которая станет определять статус моего человека. Например, если я пошлю допрашивать кого-нибудь Никанора. Ведь будут видеть, что щенки такого породистого кабыздоха стоит кучу денег. Значит и тот, кто держит на поводке песика право имеет.
— Вельми много работы у нас. Оттого не пытай меня более, с чего я сделал милость тебе такую. А службу служи свою на совесть, дабы не пожалел я о выборе своём, — сказал я.
— Что повелишь делать? — спросил Пыжов.
— Я скажу тебе позже. Али не я, то дядька Никанор, — сказал я.
