— Ты сам-то как? — после нескольких звонких ударов металл о металл, а потом глухих шлепков, когда с телом врага встречался то кулак, а то и сапог, надо мной навис дядька Никанор.
— Добре всё со мной! Я жив! Батюшка? — отвечал я, задавая встречный вопрос.
Надо собрать волю в кулак — и вот я начал приподниматься. Тут же по бокам меня подхватили двое стрельцов, помогая встать на ноги. Ну или хотя бы на одну ногу.
— Отходит сотник! — сказал дядька и понурил головой.
Отходит? Я знал, о чём нынче говорило это слово.
И потому я, с силой оттолкнув двух стрельцов по бокам, превозмогая боль в правой ноге, не обращая внимания и на судорогу в левой ноге, похромал в сторону лежащего отца и обступивших его стрельцов.
Пространство у ворот в стрелецкую усадьбу уже было заполнено стрельцами. Большинство из них были в длинных рубахах, но с обнажёнными клинками. Явно спали, с кроватей подрывались сюда, на помощь.
Меня никто не поддерживал, но сзади, будто бы в траурной процессии, шли сразу шесть стрельцов. Сбоку, словно ежесекундно стараясь подхватить меня, плёлся дядька Никанор.
Гомон вокруг быстро прекратился. Стоны раненых оглашали округу. И то казалось, что раненые стрельцы стараются меньше издавать звуков — привлечь к себе внимание тщились лишь только бандиты.
— Добейте всех, окромя главаря ватаги! — решительно, сквозь зубы, сказал я.
И не успел я дохромать до отца, как большинство стонов оборвалось.
Стрельцы расступились. Иван Данилович лежал на земле, кто-то из стрельцов подложил свой кафтан ему под голову.
— Отец…
— Живой? — прохрипел тот.
Не о себе, обо мне думал. Я тут же упал на колени, распахнул его кафтан. Было понятно, что Ивану Даниловичу Стрельчину не выжить. Пуля явно пробила лёгкое отца.
— Уксус! Спирт! Хоть водки! Острый нож! Дайте! Быстро! — выкрикивал я, а губы предательски дрожали.
Как же так! Я только стал приобретать семью. И в этой жизни нашлись те, кто решил отобрать у меня то, что только стало проникать в моё сердце. Уничтожу… Тот, кто послал убийц будет уничтожен!
— Что стоите? — выкрикнул Никанор. — Несите уксусу и что он сказал!
Кто-то из бойцов пробурчал, что не знает, что такое спирт, но всё равно побежал в сторону ворот усадьбы.
Я не мог ничего не делать, даже если всё говорило, что отец умирает. Рана была страшной, и немалая лужа крови натекла с того момента. Он умрет. Но разве понимание, что близкий человек точно умрет — это повод смириться?
Время, время… оно было упущено безвозвратно.
— Нынче ты за голову, сыне! Во всем голова! — неожиданно твёрдым и решительным голосом сказал отец, поднял руку, сделал вдох — и глаза его сразу же стали пустыми.
Я положил сверху руки и принялся ритмично давить — начал проводить реанимационные действия. Вот так, взяв чуть ниже груди… давай, давай… раз, раз… я продолжал нажимать на сердце своего родителя. Тридцать нажатий. Искусственное дыхание. Проверяю пульс… не прощупывается.
Нет, так неудобно, мне нужно залезть сверху.
И тут я чувствую тычок в плечо, заваливаюсь рядом с умершим отцом.
— Будет тебе, Егор Иванович, мучить усопшего! — произносит сотник Собакин.
Хочется нагрубить ему, вцепиться в шею этому мужику, который не дал мне реанимировать отца. Я поднимаю яростный взгляд — но он и сам плачет, не скрывает своих слёз. А во мне постепенно просыпается разум.
Приподнимаюсь, опираясь на плечо Никанор.
— Батюшка мой, ваш сотник, уже отдал свою жизнь за дело правое. Мы не можем нынче предать Ивана Даниловича Стрельчина и встать на другую сторону, — обращался я.
Слезы текли по щекам, я не мог, да если честно, то не очень и хотел, сдерживаться. И чтобы заглушить те чувства, что меня поглощают, все большен начинал думать о дальнейших действиях.
— Будет у кого мысли, что делать далe? — строгим и даже, может, злым голосом, спрашиваю я.
Но вопрос прозвучал не для того, чтобы мне начали отвечать. Знаю я… Дай возможность высказываться каждому, и вместо дела, будет сплошная говорильня. Так что я не дал времени никому подумать, начать высказывать свои предложения.
— Тогда меня слушайте! А кто супротив будет — так пусть скажет мне о том нынче, али молчит впредь! — решительно сказал я, сжав эфес своей сабли, пока что вложенной в ножны.
— Правый ты, десятник. А токмо десятник ты и есть! — сказал Собакин.
Я был готов извлечь клинок и поразить несогласного с тем, что мне быть предводителем полка. Вот только тон сотника не казался вызовом. Он словно бы уточнял формальности.
— Считайте меня, стрельцы, выборным воеводой, али полковником выборным. Как защитим царя и долг свой исполним в полной мере, так всё по-прежнему будет. А судьбу мою пущай бояре решат после, — сказал я, взглядом оглядывая стоящих вокруг множество стрельцов. — Кто против этого?
Все молчали.
— Добре… и я с тобой, — усмехнувшись каким-то своим мыслям, сказал сотник Мирон Собакин.
Были тут и другие сотники, всего в полку их было восемь… нет, уже семь… погиб мой отец.
— Отчего не я? По старшинству мне быть выборным! — расталкивая плечами стрельцов ко мне вышел еще один сотник.
