Он скинул намокшие от росы шоссы. Его кожа, зудевшая от ссадин и укусов насекомых, была холодна как лед. Он прилег, накрыв ноги краем одеяла.
Когда по телу стало разливаться благодатное тепло, он повернулся к своей любимой. Рядом с ней Кевин забывал о том, что попал в рабство; он почти не вспоминал о своем происхождении, о прошлой жизни, о невзгодах товарищей по несчастью. А ведь в другое время ему не давала покоя мысль о том, что он не имеет права внушать им надежду. Любой неверный шаг мог привести на виселицу.
Тут Мара вздрогнула и тихо застонала. Кевин привлек ее к себе и осторожно поцеловал. По-видимому, тревожный сон не принес ей облегчения: она с трудом разомкнула покрасневшие, распухшие веки. Еще окончательно не проснувшись, Мара прильнула к его плечу, но стоило ей вспомнить вчерашнюю ссору, как она напряглась от негодования.
- Я же тебя выгнала! - в сердцах бросила она.
- Только на одну ночь, - спокойно ответил мидкемиец, кивнув в сторону окна, за которым было уже почти совсем светло. - Я подождал до утра и вернулся. - Не давая ей раскрыть рта, он мягко, но стремительно прижал палец к ее губам. - Несмотря ни на что, я тебя люблю.
Мара попыталась высвободиться; она была сильнее, чем могло показаться. Боясь, что поцелуй вызовет у нее вспышку гнева, он коснулся губами ее нежного уха и прошептал: - Патрик мне рассказал, что император издал указ насчет рабства. - Ему было неприятно, что Мара утаила от него это известие, однако сейчас было бы нелепо выяснять отношения. - Если я от тебя и уйду, то не сейчас.
- Ты на меня сердишься? - спросила она дрогнувшим голосом.
- Уже нет. - Кевин почувствовал, что Мара оттаяла. - Но если бы ты сказала мне правду, я бы не вел себя как последний дуболом.
- Дуболом? - переспросила Мара.
- Карагабуг, - перевел Кевин, припомнив, как называли тупоумных великанов в цуранских сказках.
- Ты и есть карагабуг, причем не из последних - по крайней мере, такой же огромный, - поддразнила Мара. У нее закружилась голова; примирение всколыхнуло в ней волну нежной страсти.
- Вот и славно, - отозвался Кевин. - Карагабуг нападает без предупреждения. - Он сжал ее в объятиях, поднял и опустил себе на грудь; волна шелковистых волос закрыла его лицо. Через несколько минут оба забыли, у кого из них была власть над другим.
Пролетели месяцы. Вернулся сезон дождей. Поля зазеленели молодыми побегами, и трубный зов быков-нидр возвестил миру, что вновь пришла пора потрудиться ради продолжения рода.
Этот день, подобно множеству других, начался с совещания между Марой и Джайкеном. Перебирая испещренные цифрами грифельные дощечки, они пытались решить, какие злаки нужно сеять, чтобы потом продать урожай с наибольшей выгодой. Это мирное занятие было прервано сообщением, что к усадьбе бежит скороход гильдии курьеров.
- Бежит? - переспросила Мара, продолжая проверять записи об урожае квайта на полях недавно купленного поместья в Амболине.
- Во весь дух, госпожа, - подтвердил запыхавшийся стражник, принесший это известие.
Как видно, он и сам бежал во весь дух, лишь бы успеть предупредить властительницу.
Мара жестом предложила Джайкену самостоятельно подвести итоги. Поднявшись с места и почувствовав, что от долгого сидения колени у нее сгибаются с трудом, она осторожно пробралась между шаткими нагромождениями грифельных дощечек к выходу из комнаты.
Она поспела к двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как коренастый курьер огибает последний поворот дороги вокруг пастбища.
Он именно мчался что было сил, а не шагал быстрой походкой и не бежал трусцой; это означало, что он выполняет поручение чрезвычайной срочности.
- Ума не приложу, какое же дело его так подгоняет? - вслух подумала Мара.
Сарик, тут же возникший у ее плеча, ответил, как обычно, вопросом:
- Беда, госпожа, иначе зачем человеку нестись сломя голову по грязи?
Властительница Акомы криво улыбнулась советнику, который, похоже, не скучал по прежней солдатской жизни в казармах. Его сухое, саркастическое остроумие было совсем непохоже на задорный юмор его кузена Люджана. Упорное стремление Сарика всегда докапываться до корней всего происходящего могло бы помешать ему в продвижении на воинской стезе, но это же качество делало его неоценимым на новом поприще. Слепое повиновение - отнюдь не добродетель для советника.
