Но Ол-Ан его услышал и вытаращил глаза.
– Да ты что! Если остановитесь теперь только на ночь – самое позднее к вечеру завтрашнего дня будете на месте. И что только с навигацией твоей приключилось, дружище?
– Отправляйся обратно в Пэчр! – рявкнул Ти-Цэ и вцепился в жабры иритта так, что зверь взбрыкнул.
– Разумеется, – насмешливо отдал честь Ол-Ан.
– До свидания! – сказала Помона. – Спасибо тебе, и счастливо!
Ей он отдал честь тоже, улыбнувшись еще шире.
Они тронулись в путь. До того, как ветер успел перехватить дыхание Помоны, она привстала и сказала Ти-Цэ на ухо:
– В следующий раз остановись только на ночь – и довольно. Это приказ.
Йакит сжал жабры иритта сильнее. И закрыл глаза.
– Как прикажете, Посредник.
Несколько раз Ти-Цэ под предлогом беспокойства за Помону все же предлагал остановиться и передохнуть час или два. Но она лишь мотала головой, и Ти-Цэ ничего не оставалось, кроме как гнать иритта до самой ночи.
Они подбирались все ближе к цели, погруженные каждый в свои мысли. И вот, когда старая звезда спряталась за горизонтом и ночь стала постепенно стирать с небосвода ее свет, небо пролилось на землю: впереди показалась вода.
Иритта под ними охватило волнение. Он стонал, хрипел, рвался вперед и пытался оторвать пальцы наездника жабрами – так сильно он их сжимал. Но Ти-Цэ заставил его замедлиться, не подав виду, что зверю удалось причинить ему боль.
– Чует, – сказал йакит и еще раз рванул иритта за жабры на себя. – Чует воду, в которой был рожден. Помона, воды этого источника простилаются до берегов Плодородной долины.
Теперь возражала против остановки и женщина.
– Нет, – отрезал Ти-Цэ. – Темнеет, в ночь не поедем. Тут уж я ослушаюсь, даже если отдадите приказ.
– Ладно! – рявкнула Помона, но тут же присмирела, совсем как иритт, которого быстро успокоил Ти-Цэ. Все-таки он в первую очередь заботился о ней, ее самочувствии и безопасности. – Ладно. Хорошо. Я хотела сказать… конечно, давай набираться сил. Где разобьем лагерь?
Около минуты Ти-Цэ хранил молчание и следил за движением водной глади. Он морщился всякий раз, как Помона подавала голос, но не смел прямолинейно попросить ее закрыть рот.
Заметив это, она умолкла сама, и тоже уставилась на воду впереди. Только теперь Помона заметила, как оказывается тихо вокруг, если даже отсюда было слышно, как бьются о берег волны.
Ти-Цэ не моргая следил за каждым всплеском, как будто в любой момент ожидал увидеть кого-то или что-то, восстающее из воды.
Солоновато-сладкий бриз подхватил спутанные волосы Помоны, но не смог сдвинуть с места тяжелые пряди Ти-Цэ. По телу женщины пробежали мурашки: нежнее прикосновения здешнего ветра могли быть только материнские руки. Он воскресил в памяти те далекие дни, когда мать щекотно подбирала с ее шеи волосы, чтобы вплести в темную косу, которую на протяжении всего дня будет легонько дергать отец. Тогда ей еще казалось, что в семье все хорошо, а мама так редко выходит из дома не потому, что стесняется дочь, боится людей и их осуждения, а хочет больше времени проводить с ней.
Ти-Цэ смежил веки. Он наклонил голову, прислушался к собственным ощущением, к тому, как отзывается на звуки и запахи тело, и застыл так на какое-то время. Впервые за много дней тревоги и душевных терзаний, пусть ненадолго, но все его мысли ушли, как в лучшие дни попыток медитировать. Он снова почувствовал ту опору гармонии, которую в него старательно закладывали по кирпичику на протяжении долгих лет. Каждая клетка его тела пропускала через себя окружающий мир, как пропускало воду сито.
Завтра тревога вернется, и даже приумножится, но сейчас он чувствовал себя как никогда единым с миром, и навеяно это чувство было запахом родной воды, который принес ему ветер. Вряд ли на таком расстоянии его чувствовала и Помона. Но тем лучше: он не слишком хотел делить с ней этот интимный миг воссоединения с дорогими его сердцу местами. Спустя два года он снова был близ воды, в которой его купали ребенком родители. Воды, в которую множество раз погружалась его возлюбленная Ми-Кель. Воды, в которую множество раз они с Ми-Кель погружались вместе…
Ти-Цэ осторожно слез с иритта, так и не подняв веки – на ощупь. Он услышал голос Помоны, но пропустил мимо ушей: слишком велик был соблазн хоть ненадолго притвориться, будто никогда раньше не слышал человеческую речь. Ветерок усилился. Он забирался к нему в подшерсток, гладил по рукам и ногам, прикладывал ладони к груди, проверяя биение сердца – вторит ли оно по-прежнему пульсу долины. Он тянул его к себе. Звал домой.
Помона позади испуганно вскрикнула.
Иритт под ней пошевелился: он почувствовал больше свободы, опустевшие жабры стали судорожно сокращаться. Помона едва не слетела с его спины, но тут ожил Ти-Цэ. Он нехотя развернулся, плавным, но молниеносным движением зачерпнул когтями влажную землю и вновь оседлал иритта. Он залепил жабры вопящему животному, но через несколько секунд тот подавился землей, перестроил дыхание и замолчал.
