Ти-Цэ усадил ее себе на руки и вскочил в полный рост, совсем как тогда, на источнике, в другой жизни. Она обняла его за шею. Ти-Цэ что-то бормотал в беспамятстве, но Ми-Кель только молча поглаживала его по спине. Ерошила шерсть на загривке, когда он шептал, что ее недостоин. Разглаживала ее вновь, когда он признавался ей в любви. И молчала, молчала, пока не иссяк поток годами сдерживаемых им чувств.
– Я люблю тебя.
– Знаю, – ответила Ми-Кель.
– Я хочу тебя.
– Это я тоже знаю. – Ее улыбка стала шире.
– Как бы я хотел провести эту ночь с тобой. Но я не могу оставить Помону.
– Я буду здесь.
Ти-Цэ колотило как в лихорадке. И как теперь ей откажешь? Эта женщина заслуживала того, чтобы ради нее отказаться от всего. Сбежать, укрыться от Старших, плюнуть на все, что стояло между ними. А он был не в праве всего-навсего ночевать у корней древа ради спокойного сна, его и ее.
Но тут он почувствовал, как Ми-Кель выскальзывает из его рук.
Ти-Цэ вскинул на нее вопросительный взгляд, но Ми-Кель, на лице которой была мука, настойчиво высвобождалась из его объятий. Она расправила крылья и вспорхнула обратно к ветви, где спала в палатке Помона. Как в тумане Ти-Цэ поднялся за ветви туда же. И вслед за ней сел на колени: Ми-Кель, скривившись от отвращения, прикоснулась к древесине мертвого древа.
Она прикусила губу чуть не до крови, но превозмогла себя и легла, подперев голову рукой. Сердце Ти-Цэ подпрыгнуло к горлу и там и осталось, оглушительно бухая.
– Ми-Кель, – в который раз за вечер произнес он севшим голосом, не веря своим глазам. – Ты хочешь спать прямо здесь? На мертвом древе?
– Я буду спать там, где спит мой супруг.
– Но ты же…
– Я
В горло Ти-Цэ вонзился шип. У него не было слов, чтобы выразить ей, как сильно он любит, благодарен и горд за Ми-Кель.
Ти-Цэ склонился к ее ногам и поцеловал лодыжки. Ми-Кель поежилась и прошептала его имя.
Он лег рядом и прижал ее к себе так сильно, как только мог. Она уткнулась носом в его грудь и зарылась им в густую белую шерсть. Ти-Цэ чувствовал ее дыхание, пульс, сердечный ритм. Хотел почувствовать его в себе, впитать Ми-Кель, спрятать ее от всех бед мира под собственной шкурой и никогда больше с ней не расставаться.
– Я люблю тебя, – снова прошептал Ти-Цэ.
Ми-Кель подняла голову и собрала губами сырость из уголков его глаз.
– И я тебя.
– У нас теперь все будет хорошо.
– Да.
– В следующем году, когда я приеду, мы обязательно…
– Да.
Ти-Цэ проглотил ком. Мимо проплыл светлячок, и он увидел зеленый огонек света в огромных, блестящих глазах Ми-Кель, обращенных к нему. Он отдал бы все, чтобы только видеть их изо дня в день, просыпаясь и засыпая.
Ее тонкие губы растянулись в улыбке. Ми-Кель снова поцеловала его веки, призывая на сей раз закрыть глаза. Ти-Цэ подчинился.
Йакит накрыл ее своей мантией, подогнул края и прижался щекой к ее лбу. Сезон спаривания был позади, но ее гладкая шерстка все еще кружила голову, успокаивала своим чудесным ароматом. Он не хотел отпускать этот момент, хотел часами лежать с ней вот так, но уснул до того, как Ми-Кель успела как следует смежить веки.
Впервые за долгие дни, а то и годы, он спал крепко и без снов, как в далеком детстве, когда родители обжимали его с обеих сторон.
– Ти-Цэ, это что? – Помона указала на незнакомый ей плод, свисающий с ветви выше.
– Ах, это…
В голосе Ти-Цэ сквозило отвращение. Помона, которая протянула к нему руку, отдернула ее и внимательнее вгляделась в уродливый фрукт. Он напоминал почти прозрачный серый мешок в форме груши.
Мякоть внутри шевельнулась. Помона вскрикнула и отскочила назад.
– Такое случается, когда древо начинает умирать по-настоящему, – сказал Ти-Цэ. Его взгляд не отрывался от покачивающегося плода. – В персиках, которые еще где-то прорастают, заводятся паразиты. Они выедают мякоть, а затем созревают.
– Это как?
Но Ти-Цэ ничего объяснять не потребовалось: как раз в этот момент плод оторвался и упал Помоне под ноги. Гнилая кожура легко разошлась и вместе с забродившим кислым соком наружу показался толстый белый червь – опарыш невероятных размеров. Теперь, когда его не сковывала оболочка фрукта, он вытянулся во всю длину и принялся извиваться. Помона отшатнулась, и упала бы, если бы Ти-Цэ не подскочил и не схватил ее за руку. При желании этот червь мог бы трижды обернуться вокруг ее лодыжки.
Ти-Цэ не стал ждать, пока падальщик упадет с древа, и сам пинком скинул его на землю. Помона проводила его взглядом: он плюхнулся в сугроб опавших лепестков и скрылся из виду.
– Эти черви рано или поздно добираются до корней и начинают процесс разложения древа, – сказал он едва слышно, поглядывая через плечо на Ми-Кель.
