И вдруг я почувствовал, как одинок этот человек там, наверху, одинок среди обезумевшей толпы. Я опустил руку в карман мундира и вытащил старый конверт.
— Вот мой адрес, может когда-нибудь пригодится.
Все пошло как по маслу. Не теряя ни секунды, человек нырнул в будку и повернул реверс.
Поезд дрогнул. Я бросился в ближайший вагон.
Никто и не подумал вернуть беглеца. Никто не поглядел на часы и не дал взбучку за преждевременное отправление.
Все быстрее, все быстрее отбивали колеса свой спасительный такт. Все быстрее… Вскоре вокзал скрылся вдали. Скрылся вдали…
Запах сырости и прохлады ворвался в купе и смешался с запахом пота. По обе стороны рельсов потянулись пригорки, поросшие темным кустарником. Их мрачная тень сулила спасение. Подымаясь все выше и выше, они превращались в лесистые холмы.
Тяжело пыхтя, поезд упрямо мчался в эту мирную темноту и пел громкую песню, славя творца, сотворившего и холмы и долины.
Вдруг поезд остановился. Испуганные пассажиры повскакали с мест и бросились к окнам узнать, что случилось. Перед ними расстилалась густая сумеречная мгла. Неожиданно распахнулись двери, пассажиры выскочили из вагонов и, спотыкаясь, побрели вперед. Ноги их скользили по голой земле, увязали в листьях, в траве. Силуэты людей смутно мелькали в темноте. Издали их можно было принять за толпу мешочников. Они шли все дальше и дальше в лес. Некоторые вскарабкались на насыпь. Вдалеке виднелся город, уже охваченный огнем. Над столбами пламени, над рушащимися домами клубился багровый дым. Словно свергнутые идолы, рушились золотые башни и купола. Красное зарево вставало на горизонте.
Земля содрогалась, спасенные задыхались. Зрелище, открывшееся перед ними, вызывало у них самые противоположные чувства. Они ощущали восторг спасения и боль при виде гибели города. Они пылали от волнения и счастья и дрожали от холода и ужаса. Они лежали, вцепившись пальцами в сырую землю, а когда на них обрушивалась взрывная волна, замирали, как ящерицы, притаившиеся в траве.
Бомбежка продолжалась минут сорок, не больше, но казалось, прошла вечность. Постепенно рокот в небе затих. Прожекторы давно потухли. Только странное гудение, изредка прорезаемое глухими ударами грома, наполняло воздух. Пахло фосфором, серой и печеным картофелем.
Широкое покрывало ночи клочьями повисло над извивающимся в судорогах городом.
Самозванный машинист подождал, пока все собрались, и дал короткий гудок.
Он знал, что многим из его пассажиров нельзя опоздать ни на час. Здесь были отпускники и командировочные, ехавшие по специальным военным заданиям. Им нужно явиться в гарнизоны, в казармы минута в минуту. Тут не помогут никакие отговорки. Устав есть устав. Конечно, среди пассажиров были и штатские, но мало кто ехал по собственной воле. Большинство путешествовало по необходимости. Особенно женщины и дети, которые остались без крова и искали убежища. Они изо всех сил спешили прибыть первыми на новое место, пока их не опередили другие. Да и сам машинист должен был сегодня вернуться из отпуска и явиться к своему капитану.
Он дал второй гудок, поезд тронулся.
Никто из пассажиров не отстал. Все доверились ему, ему, о котором не знали ровно ничего.
С небольшим опозданием поезд прибыл в ближайший город. Отпускникам, командировочным и прочему военному люду пришлось немного поторопиться, чтобы поспеть в казармы.
Только один — человек с руками в копоти и в перепачканном мундире — не успел явиться вовремя, и ему пришлось доложить о своем опоздании начальству. Начальство потребовало справок, удостоверений и прочих оправдательных документов. Человек, покрытый сажей, покачал головой. Начальник взял телефонную трубку, но линия была повреждена.
— Как же вы осмелились действовать по собственному усмотрению? Вы обязаны самым строгим образом следовать уставу. Что же это будет, если все мы начнем действовать не по уставу?
Начальник постучал карандашом по столу.
— Хорошо. Ступайте. Впредь до дальнейшего выяснения.
Но в дальнейшем не выяснилось ничего хорошего. Пролить свет на это темное дело так и не удалось. На разрушенном вокзале погибшего города не знали, кто дал приказ машинисту в солдатской форме…»
Люциана остановившимся взглядом смотрела в тетрадь. Буквы растаяли, стали неразборчивыми. Она медленно опустила дневник на стол.
— И что же сталось с ним? — спросила Люциана.
— С ним?
— Да, с машинистом, о котором ты пишешь?
Мартин Брунер поднял глаза на обои. В их серый, монотонный рисунок были вкраплены редкие золотисто-красные точки.
— А что с ним могло статься? — повторил он как бы про себя. — Мне передавали товарищи, служившие вместе с ним. Все как обычно. Ему вкатили выговор и лишили отпуска. И это заставило его забыть о скромной благодарности, которую ему выразили.
Люциана покачала головой и снова взяла в руки тетрадь. Казалось, она ищет в ней опоры.
