Однако рояль очень вовремя перестал колыхаться, и я осталась лежать в опасной близости к краю, к вздымающемуся океану, который хотел утянуть меня в свою пучину и поглотить меня навсегда. Я вскинула голову и поняла, что это не кит, а корабль, подобного которому я никогда еще в жизни не видела. У китов не могло быть двигателей, они не могли быть сделаны из стали, и на боках у них не могло быть номеров. До меня сквозь толщу воды донесся сначала рев и рокот двигателей, потом грубые голоса перекликающихся мужчин. Они уже выбрались на поверхность судна, человек с полдюжины, и несли небольшой плот. Его спустили на воду и погребли ко мне. Когда они доплыли до рояля, один из них осторожно перебрался на глянцевую крышку. Потом, опустившись на четвереньки, пополз ко мне.
Уже почти подобравшись, он протянул мне руку со словами:
–
Я понимала, но ничего не могла ответить, потому что не знала, как меня зовут. Я попыталась заговорить. Я хотела сказать ему, что не знаю, не помню моего имени, что я вообще ничего не помню. Снова и снова я пыталась заговорить, сказать ему, что не могу ничего вспомнить. Но когда я открывала рот, у меня ничего не получалось. Я больше не могла вымолвить ни слова.
Доктор Кроу предупреждал их. Они понимали, что неприятностей не миновать. Они прекрасно знали, до чего несносны некоторые из здешних жителей. Но ни слова доктора, ни собственное их воображение оказались не способны подготовить Уиткрофтов к волне гнева и возмущения, которую подняла не только на Брайере, но и на всех окрестных островах эта новость. Люси Потеряшка – немка. Не просто ведь так на одеяле, с которым ее нашли, было вышито имя «Вильгельм». Других доказательств людям не потребовалось. Люси Потеряшка была паршивой колбасницей.
Семейство Уиткрофт, прежде пользовавшееся на островах всеобщей любовью и уважением, в одночасье превратилось в «поганых фрицелюбов», а кое-кто и вовсе туманно намекал на то, что они, может, даже и шпионы. Куда бы они ни шли, все их сторонились. Многие Джимовы товарищи-рыбаки, доселе бывшие его закадычными друзьями, теперь при виде него отворачивались, и сети свои он чинил на берегу в полном одиночестве. Не было больше ни подколок насчет русалок, ни разговоров о том, что должно сегодня лучше ловиться – сайда или макрель, ни дружеских советов на тему, как и когда может перемениться погода. Никто не говорил ни слова. Да слова тут были и ни к чему. Косых взглядов и перешептываний было вполне достаточно.
По воскресеньям в церкви никто не желал сидеть с ними на одной скамье, и даже сам преподобный Моррисон, уже давно яростно осуждавший Мэри за ее неприкрытый пацифизм, последовал примеру всех остальных и полностью их бойкотировал. Его проповеди стали подчеркнуто более воинственными, чем обыкновенно. Он не упускал ни малейшей возможности напомнить пастве о чудовищных зверствах, которые творили немецкие враги, о том, как они забавлялись, поднимая на штыки младенцев в отважной маленькой Бельгии, и как бесчестно торпедировали «Лузитанию», которая была не военным судном, а пассажирским лайнером, мирно пересекающим океан, на котором не было ни единой пушки, даже ни единого ружья. Погибло более тысячи живых душ – происшествие, которое, по его словам, «ужаснуло и возмутило не только нас на наших островах, но и весь цивилизованный мир. Всегда помните, мы воюем за Господа и нашу Родину, против сил зла. Разве не явился ангел нашим войскам в Монсе? Разве Бог не на нашей стороне, не на стороне свободы и правого дела?»
Никто больше не приходил к Мэри купить яиц. Никто не заглядывал в гости. И везде, по всему острову, все, кто бы ни попадался ей на пути, отворачивались от нее и проходили, как мимо пустого места. Если она заглядывала к кому-нибудь в гости, ей попросту не открывали. Никто не останавливался перемолвиться с ней словечком, никто с ней даже не здоровался. Повсюду, куда бы она ни шла, она натыкалась на угрюмую враждебность.
Альфи с Люси в школе приходилось еще тяжелее. Еще совсем недавно их славили и возносили как героев. Теперь же они превратились в дружно презираемых изгоев, которых обзывали и шпыняли при всяком удобном случае. Люси была совсем сбита с толку этой внезапной враждебностью и почти не отходила от Альфи, когда они добирались до школы и обратно, да и на школьном дворе тоже.
