Макдональд вполнакала включил свет. Мария спала со спокойным лицом, черные волосы были разбросаны по подушке. Она лежала на боку, подогнув ноги под одеялом.
"...Всю кровь мою
Пронизывает трепет несказанный:
Следы огня бушующего узнаю!"*
Глядя на нее, Макдональд сравнивал ее черты с теми, что сохранила память. Даже в эту минуту, когда веки скрывали ее черные глаза, она была красивейшей женщиной, которую он когда-либо видел. Сколько счастливых минут пережили они вместе! Душа оживала в нем в тепле воспоминаний, когда он вызывал в памяти драгоценные подробности.
"Больше всего я боюсь страха"**.
Он присел на край постели, наклонился и поцеловал жену в щеку и в плечо, там, где сбилась рубашка. Она не проснулась, и тогда он осторожно тряхнул ее за плечо.
- Мария!
Она поернулась на спину, вытянула ноги. Потом вздохнула и открыла глаза.
- Это я, Робби, - сказал Макдональд, непроизвольно говоря с легким ирландским акцентом.
Глаза ее оживились, по лицу скользнула сонная улыбка.
- Робби! Ты вернулся.
- Yo te amo***, - прошептал он, снова поцеловал ее и, выпрямившись, произнес: - Я забираю тебя на ужин. Вставай и надень что-нибудь, а я буду готов через полчаса. А может, и раньше.
- Раньше, - сказала она.
Он вышел и направился на кухню. В холодильнике нашел головку салата, забрался поглубже и обнаружил тонкие ломтики телятины. Быстро и профессионально он начал творить салат "а ля Цезарь" и телячьи эскалопы. Он любил готовить. Вскоре салат был готов, лимонный сок, эстрагон и белое вино добавлены в подрумяненную телятину. Когда появилась Мария, он подлил немного бульона.
Мария остановилась в дверях - стройная, гибкая, прекрасная - и принюхалась.
* Данте. "Божественная Комедия" (пер. М. Лозинского).
** Монтень. "Опыты".
*** Я тебя люблю (исп.).
- Чую что-то роскошное.
Это была шутка. Когда готовила Мария, все было так наперчено, что буквально прожигало себе путь к желудку и оставалось там горящими угольями. Когда же готовил Макдональд, это всегда было что-то экзотическое - из французской, иногда итальянской или китайской кухни. Но кто бы ни готовил, второй обязательно должен был восхищаться или на целую неделю принимать кухню на себя.
Макдональд разлил вино по бокалам.
- "За наилучшую, наикрасивейшую, - сказал он, - за радость мою и счастье мое!"*
- За Программу, - сказала Мария. - Чтобы этой ночью вы поймали какой-нибудь сигнал.
Макдональд покачал головой.
- Этой ночью мы будем только вдвоем.
И они были только вдвоем, как вот уже двадцать лет. И она была так же игрива и настойчива, так же влюблена и весела, как и тогда, когда они были вместе в первый раз. Наконец настойчивость сменилась безмерным покоем, в котором на время рассеялись мысли о Программе, оставив после себя что-то далекое, к чему можно вернуться когда-нибудь и когда-нибудь закончить.
- Мария... - сказал он.
- Да, Робби?
- Yo te amo, corazon**.
- Yo te amo, Робби.
А потом, когда он лежал рядом с ней, терпеливо ожидая, когда ее дыхание успокоится, Программа снова вернулась в его мысли. Решив, что жена заснула, он встал и начал одеваться в темноте.
- Робби? - в голосе ее звучал страх.
- Querida?
- Ты снова уходишь?
- Я не хотел тебя будить.
- Ты обязательно должен идти?
- Это мой долг.
- Ну, хотя бы один раз останься со мной.
Он включил свет и увидел на ее лице беспокойство, но без истерии.
- Кто не движется, того ржа покрывает. Кроме того, мне было бы стыдно.
- Понимаю. Тогда иди, только возвращайся поскорее.
* Бодлер. "Les Epaves" ("Обломки").
** Corazon (исп.) - сердце.
Он выложил на полочку в санной две таблетки и спрятал остальные.
В главном здании настоящая жизнь начиналась ночью, когда солнечный радиошум был минимальным. По коридорам сновали девушки с кофейниками, у буфета стояли поглощенные разговором мужчины.
Макдональд вошел в центральную аппаратную. У приборов дежурил Адамс, техником был Монтелеоне. Адамс поднял голову, безнадежным жестом тронул наушники на своей голове и пожал плечами. Макдональд кивнул ему и Монтелеоне, потом перевел взгляд на график. Случайное распределение, как и всегда.
Адамс нагнулся рядом с ним, указал пару пиков.
- Может, в них что-то есть.
- Маловероятно, - ответил Макдональд.
- Наверное, ты прав. Компьютер никак не среагировал.
- Когда несколько лет кряду разглядываешь графики, они входят тебе в кровь и ты сам начинаешь думать, как компьютер.
- Или впадаешь в депрессию из-за неудач.
- Бывает...
Помещение блестело, как лаборатория: стекло, металл и пластик, все гладкое и стерильное, и всюду пахло электрическим током. Макдональд, конечно, знал, что у электричества нет запаха, но так уж привык думать. Может, это пахло озоном, нагретой изоляцией или маслом. Впрочем, чем бы ни пахло, жалко было терять время на расследование. Честно говоря, Макдональду и не хотелось этого знать. Он предпочитал думать об этом, как о запахе электричества. Может, потому ученый из него был никакой. "Ученый - это человек, который хочет знать, почему", - раз за разом повторяли ему учителя.
