Скоро наступит рассвет. Убить себя с первым лучом восходящего солнца — это так символично. На востоке уже забрезжило что-то светлое. Это сам Гояба поднимает солнце, вырисовывая силуэты высоких деревьев. Манада посмотрела на деревню. Крыша колокольни держалась на четырех толстых бревнах, поэтому обзор открывался превосходный. Из труб изб выходил белый дым, кое-где струйки тоненькие — там догорает уголь с ночи; где-то толстые столбы — эти уже проснулись. Как лучше спрыгнуть? Лицом вниз, чтобы увидеть приближающуюся обледеневшую землю, или спиной, наблюдая, как островерхая крыша колокольни прощается с ней? Наверное, лучше спиной и на запад. Да, так не повредится лицевая сторона тела, и будет прекрасно виден край восходящего солнца. Мысли куда-то ушли, Манада залезла на ограждение, держась за потолочную балку. Уже скоро, скоро она уйдет. В голове родился вопрос — почему она уходит? Тут же родился брат-близнец-ответ — просто так. И Манада действительно спрыгнула бы, но не учла одного — между ней и рассветом находился колокол.
Вот земли востока осветились сильней, еще чуть-чуть, и покажется край. Голова снова очистилась, желания, мысли растворились, как лед по весне. И вдруг… рассвет. Руки должны всего лишь отпустить балку, тело уже чуть наклонено к земле. Всего одно… даже не усилие, а напротив, расслабление и все. Бессмысленная жизнь завершиться так, как должна — бессмысленным концом. Рассвет словно специально набрал силу и… очертил силуэт колокола. Бесконечная белизна и черная, расширяющаяся книзу фигура исполинской металлической болванки, такой же бессмысленной, как и все на свете. Но Манаде он напомнил кое-что другое. Женщина. Да, толстая дородная женщина в платье до пят. Широченные бедра призваны рожать детей пачками, толстая шея никогда не согнется перед трудностями. Налетел легкий поток ветерка и качнул колокол. Едва-едва он наклонился вправо, потом назад — влево. Манаде показалось, дородная женщина пошла. Или даже не дородная, а дляродная. И тогда мысль, яркая, четкая, необычная и в то же время естественная ворвалась в голову. 'Я хочу иметь детей. Я очень хочу иметь детей…'. И все сошлось. То, что не имело резона, что представлялось, как бестолковая насмешка творца, приобрело объем, выстроилось в ряд и пошло вслед за рассветом. Такая простая мысль наполнила низ живота теплом, а следом пришла легкая боль. Манада слезла с ограждения. Она продралась сквозь все слои одежды, провела ладонью по женской печке. Вытащила руку — вся в крови. 'У меня будут дети!', - возникло в мыслях. Она схватила толстую веревку под колоколом и бешено затрясла. Первый ленивый 'Бом' прозвучал над деревней и лесом. А за ним второй и еще, и еще…
— У меня будут дети!!! — почти безумный крик тринадцатилетней девочки Манады Трансис вторил каждому удару, каждому 'Бом'.
Спустя час жители деревни пришли к колокольне, чтобы посмотреть, что случилось, и почему колокол звонил почти двадцать минут. Они нашли девочку спящей на последнем этаже, она улыбалась — ей снились дети.
Мертвым не снятся сны, у них нет такой вероятности. Но у Манады Трансис еще есть вероятность уснуть и увидеть те сны. Поэтому она легла рядом с черноволосой девушкой и захотела заснуть. Жюбо не стал ей мешать, хотя, конечно, не дело, так тратить драгоценные вероятности. Но он понимал — выбравшись из ада, Манаде придется пройти через многое, и воспоминания о жизни — это лишь первое испытание. Обезболиватель медленно покидает тело, возвращаются чувства, эмоции, страхи. Вот-вот наступит переломный момент. Уже скоро девушка сделает выбор: какой ей быть в смерти. Сохранить всю мерзость ада и окунуться в колодец эгоизма, или постараться все исправить. И не о самом существовании речь — тут уж ничего не исправить, ей придется работать на Мастера, на Службу Радости. Но ведь помимо существования вне собственной души есть еще и существование внутреннее. Найти согласие с самим собой — это так важно для мертвого. Смерть — удивительная штука. Она дает еще один выбор. Быть таким же или измениться себя. Стать хоть чуть-чуть лучше. Не добрее или злее, а именно лучше или хуже.
