Телефон трезвонил в пустом сельском доме, расположенном на берегу дивного озера. В большой комнате с высоким бревенчатым потолком стены были увешаны картинами. У двери стояли пустые рамы из багета. Вообще в комнате было множество ненужных предметов, которые говорили о том, что, скорее всего, это мастерская живописца. Одну стену почти целиком занимал большой базарный ковер с тремя китчевыми тиграми. Огромный ротвейлер, разлегшийся на полу, к телефону почему-то не подошел…
Банк «Серебряный гром», как и положено мощному, солидному, короче говоря, крутому банку, располагался в многоэтажном стеклянно-зеркальном великолепии. В тот же день Каштанов вошел в здание банка и сразу был окружен тремя сытыми парнями с мощными загривками:
— Вы к кому?
— К Павлу Анатольевичу Судаковскому.
— Простите, ваша фамилия?
— Каштанов.
— Павел Анатольевич вас ожидает.
Охранники радушно заулыбались, все трое. Они умели не только стрелять из всего, что стреляет, но и быть приветливыми с теми, с кем указано быть приветливыми.
Каштанов прошел через арку безопасности, подобную тем, что в аэропортах. Ничего не зазвенело, поскольку ни взрывчатки, ни оружия у него не оказалось.
У лифта, на десятом этаже, Антона Михайловича встречал самолично Судаковский, президент «Серебряного грома». В двух шагах от президента маячил персональный охранник президента, который не отлипал от подопечного. В нашей стране каждый уважающий себя человек обязательно президент чего-нибудь. Как в Грузии каждый уважающий себя человек обязательно князь.
— Тоша, что у тебя случилось? — взволнованно спросил Павел Анатольевич. — Ты сто лет не появлялся…
— Ничего особенного… как тебе сказать… просто я ухожу во внутреннюю эмиграцию.
— Жена? — понимающе вздохнул банкир.
— Жена — это деталь, есть еще кое-что посерьезнее…
Ведя гостя через приемную, Павел Анатольевич на ходу отдал распоряжение секретарше:
— Ко мне никого не пускать и по телефону ни с кем не соединять!
Кабинет президента выглядел роскошно. Авторам не доводилось посещать подобные апартаменты, поэтому они не в силах их описать, но предполагают, что действительность превосходит скудную фантазию сочинителей.
— Какие еще причины? — продолжал расспрашивать Павел Анатольевич, когда оба уже утонули в глубоких креслах.
— Сегодня это Шелатуркин — кандидату Думу с грыжей, делегация из Айовы, бельгийский культурный атташе, который уезжает, серый кожаный портфель, наверно, такой, как у тебя. — Каштанов кивнул на портфель хозяина кабинета.
Тот обеспокоенно перебил:
— Антон, а ты здоров?
— И еще птицефабрика! — добавил Антон Михайлович.
Павел Анатольевич хмыкнул не без издевки:
— Ты начал оперировать кур?
— Зато вчера, — азартно продолжал Каштанов, — была тусовка, на которой открывали казино в компании с пятьюдесятью полуголыми девицами. Почему-то я разрезал красную ленточку. От всего этого я уже загибаюсь!
Банкир через переговорник распорядился принести кофе.
— Понимаешь, Павлик, я все реже и реже оперирую. — Теперь голос доктора звучал горько. — Больше подписываю бумаги да убиваю время на банкетах. Чувствую, перестаю быть хирургом, превращаюсь в администратора от медицины. Причем плохого.
— Ты всегда был о себе неважного мнения, — нежно улыбнулся старый друг. — Но другие его не разделяли.
— Я рожден для того, чтобы оперировать. Я только это и умею!
— Помню, как ты мне делал вскрытие, — благодарно сказал Павел.
— В общем, я ухожу со всех должностей: с поста директора клиники, президента благотворительного фонда…
Банкир даже присвистнул:
— Ну, ты даешь, Антон! Все делают карьеру, а ты наоборот…
— Я оставлю за собой должность заведующего отделением экспериментальной хирургии.
— Несовременный ты все-таки какой-то, — покачал головой Судаковский. — Впрочем, ты всегда был не от мира сего.
Секретарша внесла на серебряном подносе кофе в серебряном кофейнике. Чашки старинного фарфора, серебряные чайные ложки, заграничные печенья, цукаты, дорогие импортные конфеты — гостеприимство было поставлено на широкую ногу. В общем, как писала в свое время, правда, по другому поводу, «Комсомольская правда»: «Если делать, то по-большому».
— И куда ты повезешь свою внутреннюю эмиграцию? Хочешь, я отправлю тебя в Портофино, в Италию? Обалденное место! — сказал Павел Анатольевич, разливая кофе.
— Жена меня уже вывозила на Мальту и на Маврикий, а я хочу в свой народ!
— Ты кто, Лев Толстой?
— Толстой — это перебор. Я максимум Горький. Я ведь вижу реальную жизнь только в страдающих глазах моих пациентов.
Олигарх задал привычный для него вопрос:
— Деньги тебе нужны?
— Мне тебя жаль, Павлик! Ты всех подозреваешь в том, что они желают вытащить из тебя кругленькую сумму.
— Так оно и есть, желают! — улыбнулся Павел Анатольевич.
— А у меня денег навалом, — гордо похвастал Каштанов перед президентом могучего банка, имея в кармане две тысячи рублей. — Меня жена снабдила. А пришел я к тебе, чтоб ты не волновался, потому что я на некоторое время исчезну!
Павел Анатольевич мгновенно сообразил:
— Ты намылился к Сашке? В заповедник?
