— Я вывернул пробки, чтобы отключить звуковую сигнализацию. Коля, ты держи картину, а вы, — попросил он смотрительницу, — придерживайте, пожалуйста, лестницу. Так-то она крепкая, но мало ли что…
Мячиков коченеющими руками схватился за золоченую раму, смотрительница взялась за лестницу, а Валентин Петрович начал взбираться наверх.
Возле бригады рабочих скапливались посетители. Скоро образовалась толпа; все хотели в последний раз взглянуть на картину, которую сейчас унесут.
Воробьев умело развязал узлы, затем спустился вниз, укоротил лестницу, отобрал у Николая Сергеевича картину, приказал ему:
— Неси лестницу! — и, кивнув смотрительнице, направился с картиной к выходу. Николай Сергеевич пошел за Воробьевым. Ему мерещилось, что он идет на эшафот, неся лестницу, по которой будет взбираться к виселице, чтобы продеть голову в петлю.
Они вновь миновали контроль, и вновь Воробьев увлек Мячикова в туалет. Там он впихнул сообщника в кабину, превратил лестницу в трость и сунул Николаю Сергеевичу шедевр:
— Подержи его! А я пойду вверну пробки.
— Они сами включат, — запротестовал Мячиков. — Уйдем отсюда, и поскорее!
— Сейчас во всем музее отключена сигнализация. А что, если этим воспользуются настоящие жулики?
— Ты прав! Иди! — Николай Сергеевич заперся на задвижку и остался в мужском туалете с подлинным Рембрандтом в руках.
Через несколько минут Валентин Петрович возвратился.
В туалете царила мертвая тишина.
— Коля, ты в какой кабине? — забеспокоился Воробьев.
— Мы здесь! — послышался трусливый голосок.
— Кто — мы? — перепугался Воробьев.
— Я и молодой человек! — эзоповым языком напомнил Николай Сергеевич. — Разве ты забыл, что мы украли картину?
Воробьев огляделся по сторонам, но в туалете, слава Богу, кроме них, никого не было.
— Впусти меня! — распорядился глава экспедиции.
Войдя в кабину и снова запершись, Воробьев разделся, размотал с торса скатерть, тщательно завернул в нее картину и перевязал веревками. Халаты он сложил в сверток и сказал Мячикову.
— Ты видишь, как это просто!
Чтобы выбраться из музея, надо было пройти мимо раздевалки. Гардеробщики не обратили на похитителей ни малейшего внимания. Однако у самого выхода дежурил милиционер. Он специально дежурил на этом месте, чтобы из музея нельзя было ничего вынести.
Николай Сергеевич осознал, что курносый милиционер и спина Воробьева, идущего впереди, — последнее, что он видит в свободной жизни.
— Что несете? — напрямик спросил милиционер.
— Картину Рембрандта! — тоже напрямик ответил Воробьев.
Милиционер оценил шутку и засмеялся. У милиционера было развито чувство юмора, и это спасло друзей.
Воробьев, который нес картину в руках, отворил дверь и пропустил Мячикова вперед:
— Пожалуйста!
— Вот видишь! — заметил Воробьев, когда они шли по улице, направляясь к троллейбусной остановке. — Надо всегда говорить только правду!
Потом они ехали в троллейбусе, и кто-то из пассажиров толкнул Воробьева. Мячиков — он постепенно приходил в себя — укоризненно сказал:
— Товарищ, осторожнее! У него в руках картина из музея, а это народное достояние!
Так была совершена кража века…
Картина Рембрандта, одетая в резную золоченую раму, стояла на диване, прислоненная к подушке.
— Представляю себе, какая сейчас паника в музее! — гордо сказал Воробьев. — Милицейские машины, сирены, музей оцеплен, обыскивают всех посетителей…
Он не договорил, потому что услышал глухой стук.
Николай Сергеевич лежал на полу в обмороке. Увидев произведение Рембрандта в своей квартире, он понял, что, собственно, произошло, и потерял сознание.
Воробьев в испуге кинулся к телу друга и закричал:
— Коля! Коля! Что с тобой?
Коля не отвечал. Тогда Воробьев схватил телефонную трубку и набрал 03 — номер «Скорой помощи»:
— Приезжайте скорее! Человек лежит на полу и не подает признаков жизни!
— Где лежит? — спросил женский голос. — Дома или на улице?
— Дома.
— Тогда обращайтесь не к нам, а в «Неотложную помощь»!
Воробьев хотел возразить, но не успел. Опытная дежурная повесила трубку.
Воробьев долго дозванивался в справочное бюро, чтобы узнать телефон «Неотложки», а когда добрался до нее, начал так:
— Человек умирает!
— Фамилия? — заученно спросили Валентина Петровича.
— Мячиков.
— Имя и отчество?
— Николай Сергеевич! Зачем вам отчество? Вы лучше приезжайте скорее!
Но прекратить бесстрастный допрос было невозможно.
— Сколько лет?
— Шестьдесят. Но какое это имеет значение?
— Домашний адрес?
— Липовая, тридцать один, квартира пять.
— Какая у больного температура?
Воробьев взвился:
— Человек без сознания, а вы хотите, чтобы я мерил ему температуру!
— На что он жалуется?
— Он уже ни на что не жалуется!
— Ждите! Врач будет!
И в трубке послышались короткие гудки.
Пока Воробьев изо всех сил добивался медицинской помощи, Мячиков открыл глаза, опять увидел памятник мирового искусства и тихо застонал.
Воробьев склонился над ним:
— Как ты, Коля? Что у тебя болит?
— Совесть!
