Не откликаясь, я прослушал еще несколько раз это ее паническое «алло», которое с каждым разом делалось все более выразительным. Вспомнил, как они с отцом препирались испуганным шепотом, кому идти открывать дверь, когда в нее стучали (раз в год!). Прислушался к тому, что творится в трубке. Ведь даже со мной они старались не дразнить судьбу, всегда быть тише воды, ниже травы, не стоять слишком близко, не задерживаться слишком долго возле этого поразительного, нежданного воплощения своих сокровенных надежд — конечно, несбыточных, конечно, обманчивых! Алло, алло, мама! Это я, твой ребенок, которого вы стремились любить всеми силами души и растить в радости и довольстве и не посмели сделать навстречу ему ни единого шага, не позволили себе ни одного естественного движения, чтобы, не дай Бог, этот оплошный жест не привлек к вам внимания зловещего и мстительного рока. Алло! — и положил трубку. Сказал моей милой Рут и Аяле, что они правы. Но только пусть не оставляют меня. Что я сделаю все для того, чтобы избавиться от этого проклятья. Как-нибудь избавиться. На той же неделе мы с Рут поехали и сняли мне комнату в Тель-Авиве. Без телефона. Я хотел оказаться вдали от всех и быть отрезанным от всего. И потом, всегда остается шанс, что в Тель-Авиве Аяла все-таки придет ко мне однажды ночью. Я не прошу о большем. Она не пришла. Я переписал там в шестой и последний раз историю, которую Аншел Вассерман рассказывал немцу Найгелю.
Минуточку. Они направляются ко мне. Три рыболова с конца мола. Грузные, усатые, издали грозят кулаками. Кому? Мне, что ли? В чем дело? Чтобы я ушел отсюда? Что я им сделал?! Что — приношу несчастье, неудачу? Я? Они сошли с ума, ей-богу! Лица их перекошены от злобы. Я не в состоянии разобрать, что они выкрикивают, но их ярость я различаю очень хорошо. Невозможно ошибиться. И тем не менее я не сдвинусь отсюда. Это свободная страна, понятно вам?! Эй! Не смей трогать меня, идиот! Отстань! Что вы?.. Спасите!!! Спа…
Разумеется — они с удовлетворением потирают руки. Плюют с высоты мола на меня, беспомощно болтающегося в воде. Победным шагом возвращаются на свое место. К великому моему удивлению, вода совершенно не холодная. Снаружи мне было гораздо холоднее. Мелкие волны подбрасывают меня и раскачивают из стороны в сторону. Я — выдранная с корнем и выброшенная на мель водоросль. Я жду, естественно, немного напуган. С тех пор как я вернулся из Нарвии, я ни разу не отваживался зайти в воду. Но что это? Звуки ликования? Чему они радуются? При свете луны я различаю, как их удочки выгибаются дугой от тяжести. Вокруг моих бедер обвивается что-то скользкое, вязкое. Бесстыжая — опутала и исчезла. Море обрушивается перед самым моим носом тяжеленной крутой волной и тут же успокаивается, начинает утешать, гладить, баюкать, плескать в лицо веселыми волнушками…
— Привет, Нойман!
— Привет…
— Подумать только — как мир узок и тесен!
Как это началось, Бруно не знал. Может, это было в то время, когда он спал, или в час сытной
Некоторое время все плыли в полном молчании. Бруно старался приспособиться к этому мощному биению, к размеренному и неторопливому движению и к своему новому месту в косяке, поначалу такому непривычному и даже слегка пугающему, к ощущению близости чужих незнакомых рыб. Ему приходилось напрягать все силы, чтобы плыть в заданном ритме, не нарушать его, регулировать взмахи своих плавников и сохранять новый
