И породили мы их всех и призвали себе на помощь. Всех! Господина Аарона Маркуса и Хану Цитрин, и Макса и Морица, которых по правде звали Гинцбург и Зайдман, и несчастного Едидию Мунина. И показалось мне, будто не прошло даже единого дня с тех пор, как я вел их за собой к Зверю. И они стояли неколебимо и были тверды, как скала. Хана Цитрин изо всех сил расчесывала свои ляжки и стонала. Аарон Маркус беспрерывно кривлялся и примерял тысячу рож, одна отвратительнее другой, на свое измученное лицо. Ничто не изменилось: мрачный Гинцбург, жутко вонючий, весь покрытый мерзкой белесой сыпью и без единого зуба во рту, покачивал головой и спрашивал с той же интонацией, которую я помнил с детства, все время безостановочно спрашивал: кто я? Кто я? И его неразлучный друг, низенький Малкиэль Зайдман, про которого рассказывали, что «в мирное довоенное время» он был доктор исторических наук, по-прежнему лыбился во весь рот на весь белый свет, потому что «сошел там у них с ума и стал пустой внутри», и повторял, как и прежде, движения тех, кого в данную минуту видел перед собой. На этот раз по чистой случайности перед ним оказался Едидия Мунин, так что руки обоих сами собой согнулись и заползли в карманы: глубоко-глубоко, как будто искали там клад, и, видимо, действительно что-то нашарили, потому что принялись с усердием ощупывать и мять. Все вздыхали, кряхтели и обливались потом, пыльный, заваленный бумагами чулан кишел жизнью и движением. Великое ополчение собралось в жилище Найгеля: бродячие призраки, неприкаянные кочующие евреи, не способные ни на шаг сдвинуться со своего места. Все мы ждали чего-то и не знали, чего именно ждем.
