— Э, ты что вообще? — спросил Серега, с трудом ухватив Рекса за загривок: пес вырывался и тут же возвращался, намахивая хвостом, так что пятачок возле них быстро стал утоптанным, хоть спать ложись. — Ты слышишь что-то? Призрака чуешь? Класс. Ты не бойся, я же тут. Я тебя обидеть не дам. А ты меня, да? Пошли призрака брать. Шпиона тоже можно. Пошли-пошли!
Дверь чипка с утра была на замке, что пресловутая граница, а теперь зияла щелью.
Сабитов, помедлив, вошел в магазин. Надо было купить наконец молочки — ну и гречки хотя бы. Макароны на подсолнечном масле, да еще нерафинированном разливном, надоели до изжоги, а ничего другого, включая почему-то молочку, в поселковом магазине не было. На мясное и тем более рыбу Сабитов не замахивался изначально — знал он, как снабжаются районные продмаги: хлеб, соль да спички, остальное сами вырастите, коли живете на земле. Да и хлеб время от времени норовили изъять или ограничить продажу в одни руки парой буханок — как правило, после очередной разоблачительной публикации о том, что в очередном районе колхозники мешками скармливают хлеб свиньям.
В Первомайском районе свиней вроде не разводили, хлеб был всегда, и была молочная ферма, поставки которой шли почему-то исключительно в чипок.
Сегодня они и чипок обошли: витрина-холодильник была пуста — ни молока, ни творога, ни сметаны. Но хотя бы продавщица Ольга оказалась на месте: сидела за прилавком, подперев щеку пухлой рукой. Была она хмура, зато жива и вроде вполне здорова — насколько можно было судить сквозь густую косметику. Воду не пила уж точно. И пахло в магазине не ацетоном, а пылью, холодным продовольственным складом и почему-то хлоркой.
Ольга мазнула по Сабитову неприветливым взглядом и снова уставилась в мутноватое стекло, за которым не было ничего интереснее пары облаков, забора части да верхушек далекого леса. Не узнала. Вот и ладушки.
— Творога и сметаны сегодня уже не будет, я полагаю? — спросил Сабитов, поздоровавшись.
— Сами-то как думаете? — поинтересовалась Ольга, не меняя позы.
Забавно, подумал Сабитов. Значит, совершенно выздоровела и в себя пришла. Полным, так сказать, составом, со всеми тендерами и гудочками.
— Гречки насыпьте, пожалуйста, полкило, — сказал он.
— Еще бы сто грамм попросил, — буркнула Ольга, неохотно сползая со стула.
— Лучше, как в анекдоте, сказать, что весы сломались, я предложу на глазок насыпать, а вы мне: «На… ну, допустим, хвост себе насыпь, собака серая», — вежливо посоветовал Сабитов.
— Остряков подвезли, — буркнула Ольга, вперевалку направившись к мешку с гречкой.
Она скрутила кулек из оберточной бумаги, с шорохом насыпала туда почти полный совок, подумав, добавила еще половинку, ловко сложила и примяла края так, что кулек запечатался, и положила на весы.
— Чуть больше будет, ничего? — уточнила она неласково.
Больше было не чуть, а раза в полтора — похоже, Ольга насыпала сперва ровно полкило, а потом решила не баловать покупателя аптекарской точностью.
— Куда деваться, — сказал Сабитов. — Спасибо, Ольга. Сколько с меня?
— Кому Ольга, а кому Ольга Всеволодовна… — почти свирепо начала продавщица, бросив, однако, фразу почти на полуслове.
Она покосилась себе на лацкан халата, лежащий на могучем бюсте почти горизонтально. Ни нашивки, ни приколотой таблички с именем там не было — как, кстати, и в прошлый раз. Ольга моргнула и неуверенно спросила:
— Мы знакомы?
— Немножко, — сказал Сабитов. — Так сколько?
— Ой, — прошептала Ольга страстно. — Это вы?!
— Живу ведь ради него, а получается, совсем его забросила. Даже обнять и приголубить не успеваю. Да он и не дается уж.
Валентина попробовала улыбнуться, но то ли усталость, накопленная с утра, то ли печаль, накопленная за месяцы, если не годы, собирали губы и вообще лицо, как неразработанный, в тальке еще, жгут: растягивать неприятно, лучше не трогать.
— Это как раз нормально, взрослый же парень, — рассудительно отметила Тамара. — Они телячьих нежностей не любят.
К тихому часу она вымоталась никак не меньше Валентины, да и постарше была, но сидела на посту дежурной, как обычно, с выпрямленной, как у училки, спиной, и очки у нее поблескивали по-всегдашнему грозно. Валентина поняла, что сгорбилась на пациентском стуле, точно сын в ожидании ужина: спина колесом, локти врастопырку, осталось щекой на столешницу лечь. Подавив вздох, она выпрямилась, но решила, что если и мучить себя, то лучше с участием приятных элементов, и откинулась на спинку, чтобы верхняя перекладина давила и массировала под лопатками чуть болезненно и сладко.
Тамара продолжила, сверкнув очками совсем строго:
— А вообще, Валь, поверь опытной старухе: жить только ради детей неправильно. Ради себя тоже надо.
Валентина отмахнулась, шутливо вроде бы указав:
— Раньше-то парни, насколько я помню, наоборот, не дураки насчет нежностей были.
— Это уже взрослые парни, — объяснила Тамара. — Им да, без этого никак. Нам на радость.
