Антиалкогольная кампания, бурно стартовавшая в прошлом году, вынудила его заняться кустарным винокуреньем. Избытками бражки он делился с солдатами, что укрепляло его репутацию и помогало запасать ресурсы вроде списанных штабных карт. Потихоньку сколотился и круг гражданских клиентов, расплачивавшихся не столько деньгами, сколько едой с огорода, одеждой и разными ништяками, иногда довольно странными. Он не отказывался ни от чего. И не интересовался ничем.
Позавчерашняя вспышка болезни его заинтересовала, впервые за долгие годы пробудив в тихом алкаше Геннадии призрак — не лесного чудовища, а опытного и куражного эпидемиолога Гордея. Он заподозрил, что в Михайловске разгорается эпидемия, досрочно задавленная в 2027 году, — разгорается на сорок лет раньше и в чудовищных формах и масштабах. И он не был уверен, что медицина ХХ века сможет с такой эпидемией справиться. Во всяком случае, то, что он увидел в госпитале, особого оптимизма не внушало.
Возможно, в этом и смысл, и объяснение всех его злоключений: для того Господь Бог, мироздание или судьба так безжалостно и забросили его в серединку ничего, чтобы он еще раз вовремя заметил и задавил смерть, готовую ураганными темпами расползтись как минимум на половину области. Поэтому он принялся обшаривать останки самолета и овраг вокруг в безумной надежде все-таки найти собранные материалы и черновую сыворотку. Шансов, что они пережили эти двадцать лет, не было, но не могут же Господь Бог и судьба быть такими глумливыми. Хоть какой-то козырь они должны были для него приберечь.
Что ж. Он привык к тому, что надежды не сбываются.
— Насколько я помню, — сказал он, криво ухмыльнувшись, — от нас к вам и дальше отправились тысячи, если не десятки тысяч человек. И все, в отличие от меня, сделали обалденную карьеру, стали сталиными и наполеонами, спасли человечество или загубили его, достигли дальних планет или спустились на дно преисподней. А я статистически неизбежная противоположность. Гордей был знатный неудачник, Гордей удачлив не бывал.
— Чего неудачник-то? — неловко спросил Серега, пытаясь сообразить, что же такое Гордый все это время ему рассказывал.
— Я даже Хайзенберга какого-нибудь изобразить не мог, потому что на фиг это никому здесь не уперлось, а не потому что...
Концовку фразы он пробубнил совсем под нос. Серега, даже напрягшись, мало что расслышал и уточнил недоверчиво:
— Где это за мед расстреливают?
Гордей грустно хохотнул.
Ржет еще, подумал Серега с раздражением и решил начать с малого:
— А почему Гордей?
— Да фиг знает. Мама с папой так назвали. Имя такое.
— У тебя?
— У меня.
— В натуре? Прям Гордей?
— Гордей, потей и не борзей, ага.
— У вас там, это самое… сказки Пушкина стали былью?
— Не сказки, а бредни. И не Пушкина, а п… пуще даже.
Понятней не стало.
— Ты про будущее фантастические книжки читал? — спросил Гордый.
— Ну да, а что? Некоторые прикольные. Коммунизм там, звездолеты, покорение термоядерной энергии и мир во всем мире.
— Хм. Ну да. Ладно, тогда про это, как его… Про другое измерение читал?
Вот я оттуда.
— А. И что там у вас?
— Да то же самое, только с одеждой и жратвой получше.
— А. Капитализм. Ну, это неинтересно.
— Как скуф-фно мы живем, — почему-то шепеляво сообщил Гордый. — Зато тут все ненормальное.
— Сам ты ненормальный, — обиделся Серега. — Ну и…
Он хотел сказать «Катись», конечно, а сказал другое. Главное. Единственно главное.
— Мамку мою спаси.
Гордый неловко посмотрел на него.
— Легко сказать «спаси», — пробормотал он. — Штамм, насколько я помню, быстро мутирует и, как это… Выдыхается. Мы ж считали, за месяц-два должен, плюс коллективный иммунитет выработается… Но сперва-то да, косит всех только в путь, без санитарного гестапо и фармблокад контагиозность и летальность просто…
Он осекся и очень медленно спросил:
— Ты… Сережа, да? Сережа. Ты про сыворотку — ну, про лекарство — откуда знаешь?
— Что? — спросил Нитенко, медленно поднимаясь.
Земских, стараясь не психовать, размеренно повторил:
— Сабитов забрал зараженных из госпиталя и привез на летное поле.
— Зачем? — мучительно долго посоображав, спросил майор.
— Предполагаю, собирается сам их куда-то тащить, раз мы помощь не вызвали. Ворота проехал минут пятнадцать назад, сейчас, подозреваю, грузит в самолет.
— В наш самолет?
Чей еще-то, злобно подумал Земских, другие как будто есть, и подтвердил сразу всё оставшимся объемом наличных данных:
— Так точно, в Ли-2. Больных человек пятнадцать – двадцать, сторож в госпитале точно не знает, ни Коновалов, ни дежурные трубку не берут. Сабитов, полагаю, врачей с собой привез, плюс, надо полагать, забрал рядового с ворот, и в ангаре еще три техника были. То есть велика вероятность, что погрузку уже закончил.
— А как он один надеется управлять-то, особенно на дальнее?..
Земских поморщился.
Нитенко закрыл глаза и, не открывая их, спросил:
— Куда повезет, как думаешь?
