ПОВОЗКА, запряженная в пару сытых лошадей, с грохотом катит по шоссе. Грек в летнем пиджачишке, стоя в передке ее, нахлестывает лошадей кнутом, треплет вожжами. В задке, напряженно цепляясь за грядки повозки и кривясь от боли, подбрасываются, как тыквы, два солдата: один в новой русской шинели и белой папахе, другой — с кучерявой бородой в желтом полушубке и шапке-кубанке. Седые валы туч, перекатываясь через хребет, перепуганным стадом проносятся над головой, над брюзжащим заливом к бушующему морю.
Гулко заметалось эхо между каменными громадами цементных заводов. Не видно людей. Пустынно шоссе. Цементная пыль толстым слоем присосалась к строениям. Точно напудренная старуха. Пронеслись под каменными сводами, под мостами.
Последние домики цементных заводов стремительно унеслись назад. Повозка, дребезжа, огибает отроги гор и ущелья боком, скоком, готовая сорваться с колес под обрыв в рокочущее море или через мостик в речку. Собачки встречных дач захлебываются от визга, катаются в истерике; другие, посолиднее, несутся с лаем вдогонку, забегают вперед лошадей, прыгают к их мордам. Проехали один пост белых — не остановили, не удивились бешеной скачке. Проехали второй пост — удивились, и все-таки пропустили. Вот и третий пост. Солдат в английском, перегородив шоссе и подняв над головой винтовку, кричит:
— Стой! Гряныця!
Лошади, присев на хвосты, остановились, тяжело дыша и враждебно косясь на постового солдата.
— Документы ваши!
Солдаты-седоки, полезли за бумажниками, грек выжидающе присел в повозку. Постовой, проверив документы и возвращая их проезжим, подмигнул:
— Тут на девятой версте самогон есть.
— Да ну-у, — простодушно расплылся в улыбке солдат в белой папахе. — Надо заехать.
— А ты, грекоза, чего не даешь документ? — весело бросил постовой. — Видишь? — гряныця, — указал тот на растянутый змеей поперек шоссе корень.
— Ми — греческоподданни. Ми — табаководи. Нам документ не надо.
— Ну, поняй, да потише, а то в Кабардинке еще панику нагонишь.
Грек вскочил на ноги, дернул вожжи, лошади сорвались — и повозка снова гулко загремела в предвечерней тишине. Когда уже постовой остался далеко позади, Кучерявый взмолился:
— Да не гони так, чорт! Кишки вымолотил! Что тебе на пожар, или своей бабе не веришь? Засветло все-равно не доедешь!
Грек, обернувшись, весело оскалил белые зубы, придержал лошадей и, присев, начал сворачивать папиросу. Предложил и седокам. Закурили. Кучерявый снова заговаривает:
— Как у вас тут, спокойно? Зеленые к вам в Кабардинку не заглядывают?
Грек снова осклабился:
— Вчера били. Пост сняли, стрельбу подняли. Ничего не взяли.
Солдаты переглянулись. Молодой счастливо улыбался. Кучерявый снова бросил:
— Що ж, коло вас яка группа зелэных завелась? Чи свои, местные?
— Не знаю, ми ничего не знаем.
— Да ты не стесняйся, — засмеялся Кучерявый. — Мы — зеленые.
Грек недоверчиво осмотрел их, уставился на кокарду улыбавшегося молодого солдата, и сам засмеялся:
— Зелени по шасе не ездят, зелени по горам лазят.
— Ну, а мы хотим, чтобы с шиком. Потом связи потеряли с зелеными, а в горах кто их нам даст? — настаивал Кучерявый.
— Ни, ми ничего не знаем, — продолжал улыбаться грек, обжигая папироской пальцы.
Снова вскочил, снова понеслись лошади вскачь. Быстро темнело. Из ущелий струился знобящий холод. Скоро норд-ост понесся широким морозным потоком: выехали на широкую долину.
Дачи, весело приглашая теплыми огнями, все чаще вырастали по сторонам шоссе.
В’ехали в Кабардинку, заплатили греку, скрылись в темноте.
— Куда пойдем ночевать? — спросил Кучерявый.
— Ты проводник, тебе лучше знать.
— Кто ж его знает? Я тут связей не имею. Разве в крайних хатах попроситься? Под кустами спать холодно, да тебе после болезни и нельзя.
— Но ведь здесь гарнизон. Нарвется патруль: «Что за люди? Солдаты, а скрываются, как зеленые». Пойдем к старосте, квартиру потребуем.
Зашли в правление. Илья зашагал воинственно по комнатушке, принялся размахивать руками, чтобы согреться, согнал со скамейки сонного парня:
— Где староста?.. Как не знаешь? Квартиры не знаешь? Нам нужно место для ночлега.
— Да тут на скамейке и ложись.
— Ты еще указывать мне будешь. Иди-ка ты позови старосту или проводи нас к нему.
Тут ввалился в правление караул хорошо одетых в английские шинели интеллигентных строгих добровольцев. Илья сразу остыл, однако продолжал расхаживать и руками размахивать.
— В чем дело? Кто вы такие? Ваши документы? — строго подозрительно обратился к спутникам старший караула.
Полезли в карманы. Илья, копаясь в бумажнике, продолжал возмущаться:
— Это ж безобразие: старосты не дозовемся; едем в Геленджик, ночь застала, а ночевать негде.
Подошел к лампе, будто для того, чтобы скорей отыскать в бумажнике документы, а на самом деле, чтобы показать, что он весь налицо, сам к лампе подносит их.
Старший посмотрел документы. Недоумевает: в Геленджик за овсом едут, будто там поля завелись.
— Кто вас направил?
— Полковник.
Вернул документы. А Илья свое твердит:
— Будьте добры, пошлите кого-нибудь с нами к старосте.
Тот — строгий, холодный:
— Сейчас вас проводят.
